Пози присматривала за мной, когда я была крошкой. Она взяла меня к себе, когда мне было четыре недели от роду, а папе надо было работать. Она устроила у себя дома детский сад, неофициально, конечно, но его пришлось закрыть, когда вышел новый закон, и теперь она открыла гостиницу для собак. Она пахнет собачьим кормом и мокрой травой. И теперь я прошу ее позаботиться о папе. Все-таки жизнь – штука странная. И совсем не веселая.

В общем, я сижу в галерее Монти, на стуле, голая, точнее, обнаженная, или как там говорится, без одежды, с открытой грудью, мерзну больше обычного. Ноги сомкнуты. Двери закрыты. Знак «не беспокоить». Я и слова не сказала, что мне холодно, но Женевьева вышла из комнаты и вернулась с маленьким обогревателем. Он развернут ко мне, и только я начинаю чувствовать, как меня окутывает тепло, как кто-то цокает языком. Может, допустил ошибку или битый час работал над почти синей от холода кожей, или твердыми сосками, или мурашками, которые теперь исчезли. Генри, или Джеймс, лихорадочно чертит углем, высунув язык, словно пес, которого мучит жажда. Не хочется даже думать, что он там рисует, но, подозреваю, совсем не то, что он видит перед собой, а то, о чем он фантазирует. Или вспоминает. Я помню тонкий член. Длинный, как карандаш. Он мог бы нарисовать меня своим членом. В каком-то смысле он так и делает.

Художники уловили мое уныние и тоску. Все законченные полотна имеют что-то общее. Они пропитаны печалью. В моем лице, сгорбленных плечах, в плотно стиснутых коленях, будто я говорю, что вход воспрещен, идите прочь. Не хочу, чтобы на меня смотрели. Видеть свои чувства в их работах не очень-то приятно.

Женевьева замечает, что-то не так, и заботливо приглашает меня выпить. Я соглашаюсь. Сначала мы сидим втроем, я, она и Джаспер, но вскоре к нам присоединяется еще несколько человек, и вино наконец начинает действовать, раскрепощает мысли и развязывает язык. Я рассказываю им про Рустера, про пятерых человек и еще несколько часов слушаю, как они обсуждают свои пятерки, на что уходит немало времени, пока они вспоминают все случаи, доказывающие, кто оказал на них наибольшее влияние. Час проходит за часом, мы бурно обсуждаем свои идеи, и после такого количества вина жизнь кажется намного приятнее. Уже далеко за полночь, когда мы уходим. Мы – это я и парень, чье имя и лицо не отпечатались в моей памяти. Не помню, как мы добрались до его квартиры, но, кажется, я вышла из дома в районе Стонибаттер в четыре утра, пока он еще спал, чтобы не просыпаться в его постели, и шла по незнакомым улицам в поисках такси. Поездка в утренние часы стоит столько, сколько я зарабатываю за обнаженную натуру, и меня это не радует. Я с трудом вылезаю из такси и плетусь к спортзалу в глубине сада, кажется, в какой-то момент я даже спотыкаюсь о мусорные контейнеры. Помню, как включается сигнализация, помню, как Доннаха крепко держит меня, поднимая с земли, пока я пытаюсь объяснить ему, что меня надо оставить там, где я лежу, потому что скоро за мной приедет мусоровоз. Но, когда несколько часов спустя я просыпаюсь в своей постели, я никак не могу сообразить, что было на самом деле. В голове гудит, все ломит, и, как только я сажусь и открываю глаза навстречу апрельскому солнцу, я чувствую, что меня сейчас вырвет, и бегу в туалет.

Меня рвет так сильно, что я лежу на полу, прижавшись щекой к плитке, чтобы хоть чуть-чуть охладиться и прийти в себя. Меня тошнит от выпитого алкоголя, но еще и от себя, – гложет совесть и страх, что я натворила нечто ужасное, что моя жизнь изменилась навсегда и скоро случится что-то очень плохое. Страх. Начинаю вспоминать прошлую ночь. Обрывки разговора, прикосновения, взгляды – все перепуталось. Кажется, я говорила то, что нельзя говорить вслух, никогда в жизни.