Я чуть ли не через силу заливаю в себя кофе, иначе до поселка мне не дойти. Пью целую пинту воды, даже не думаю собрать обед, ухожу без него, вид и запах еды невыносим.

Прохожу мимо кухни Макговернов, земля качается под ногами, будто я на корабле, и вдруг умные стеклянные двери раздвигаются. Я продолжаю идти. Как только я подхожу к мусорным контейнерам, я вспоминаю, как свалилась в них накануне, – так вот откуда у меня синяк на бедре.

– Аллегра, – зовет Бекки. На ней темно-синий брючный костюм и темно-синяя шелковая блузка, расстегнутая ровно настолько, чтобы намекнуть на черный кружевной лифчик. Вся такая бодрая и довольная после отпуска. Выглядит фантастически. А я никогда не чувствовала себя хуже. Я надела все самое темное, что смогла найти.

– Хорошо провела вечер, Аллегра? – спрашивает она.

Может, я не падала в их мусорку, не включала сигнализацию в четыре утра и ее мужу не пришлось поднимать меня на ноги. Сама не знаю, что вчера происходило, но не собираюсь ни спрашивать, ни извиняться. Бурчу что-то неопределенное в ответ, ни да ни нет.

Она просит посидеть с детьми сегодня, что-то у них там запланировано с друзьями, ужин в китайском стиле, а я не могу сосредоточиться на ее словах. Мне всегда было плевать на подробности, главное – знать, во сколько я им нужна. Зачем люди тратят время на детали? Я перебиваю ее на полуслове. Иначе никак. Я снова чувствую позыв, во рту сухо, как в пустыне, и, несмотря на кофе, зубную пасту и воду, я все еще ощущаю мерзкий вкус рвоты. Она не в восторге, что я перебила ее, но почему именно сегодня ей приспичило поговорить, может, она решила, будто мы подружки, – раз я застала ее за этим идиотским занятием, а теперь она видит, что я тоже человек.

– В семь вечера, пожалуйста, – говорит она и делает несколько шагов в мою сторону, оглядываясь на кухню, чтобы убедиться, что опасности нет. Затем добавляет шепотом: – Аллегра, кстати, о том, что произошло несколько недель назад…

Я не могу ее слушать, просто не могу. Меня точно сейчас стошнит. Мне жарко, я вспотела, будто я сижу на печке. Нельзя было надевать фуражку до начала смены, но я хотела спрятаться, еще и очки надела. Наверное, похожа на Робокопа. Она говорит тихо, без капли самоуверенности, мягко и кротко, такой я ее еще никогда не видела, и в любой другой день мне было бы интересно пообщаться. Но если она не хочет, чтобы меня стошнило на ее темно-синий брючный костюм «Прада», ей надо сейчас же отойти.

– Все нормально, – говорю я, стараясь глубоко дышать, но капельки пота выступают на лбу, голова нагрелась под фуражкой и волосами. – Меня совершенно не касается, что ты сделала и что ты делаешь, – говорю я, – я никому ничего не скажу. Обещаю.

Она внимательно смотрит на меня. Наверное, нелегко понять, о чем я думаю под этим костюмом Робокопа. Затем она кивает с облегчением.

– Только в следующий раз не в моей постели, – добавляю я. – Противно как-то.

Она поднимает руки в знак примирения, будто ее ужасают эти подробности, и она просит меня не продолжать.

– Конечно, – говорит она, – больше не буду.

Интересно, сколько раз она делала это раньше, но, наверное, лучше не знать.

В туалете спускают воду, громко, и мы обе вздрагиваем от испуга. Я поднимаю глаза на комнату над раздвижной стеклянной дверью. Окно распахнуто, окно ванной в хозяйской спальне. Я бросаю взгляд на кухню, не там ли Доннаха, может, это кто-то из мальчишек ходил в туалет, но его нет на кухне, там только мальчики, все трое. Бекки замерла, даже не моргает.