— Люблю свою работу, прислушиваюсь к другим и учусь.

Саулина вздохнула. Легко ему говорить. А она даже не умеет читать и писать. И она тут же сказала об этом старому акробату.

— Ты не одна такая, — вздохнул старик. — Большинство детей не ходит в школу.

— А вы, — решилась она задать самый важный вопрос, — вы меня научите?

— Чему?

— Читать и писать.

— Ну что ж, можно, но тебе придется проявить сообразительность, а главное — большое желание научиться, — улыбнулся дедушка Чампа.

Теперь, пока члены семейства Чампа упражнялись каждый в своей специальности на глазах у захваченных бесплатным зрелищем местных детишек, старик преломил с Саулиной хлеб знания и дал ей первый урок грамоты. Вместо пера он взял прутик, а бумагой ему послужил чистый, тонкий и светлый песок на берегу Адды. Для Саулины этот первый урок стал необыкновенным, волшебным, волнующим до слез переживанием, которое ей предстояло помнить до конца своих дней.

Потом дети семейства Чампа в пестрых костюмах, расшитых мишурой и увешанных звенящими бубенчи-ками, направились на центральную площадь селения, чтобы под барабанный бой объявить о вечернем представлении. А Саулина пошла в лес собирать дрова для костра. Вернувшись, она стала помогать бабушке Джиневре перемешивать поленту и менять солому в фургонах.

Работала она тяжело и много, но была счастлива, потому что уже успела выучить несколько букв и неустанно повторяла про себя: «А, БА, ВА, ДА». Она даже научилась читать свое собственное имя: С-А-У-Л-И-Н-А. Видеть свое имя, такое знакомое, написанным палочкой на песке — да, это было настоящее волшебство. Как будто она сама со своей душой и телом была заключена в эту магическую надпись.

Между делом она не раз вынимала из кармана коротко обломанный прутик, служивший ей пером, и неуклюжими, расползающимися каракулями писала свое имя на земле.

— Вот что я скажу тебе, женщина, — поделился с женой старый Чампа, — эта девочка умна и хочет учиться. Мы могли бы научить ее нашему ремеслу и оставить у себя насовсем.

— У этой девочки вместо ног крылья, — покачала головой Джиневра, женщина практичная и менее подверженная увлечениям, чем ее муж. — И эти крылья унесут ее далеко, очень далеко.

27

Лекарь Анастазио Кальдерини понял, что попал в капкан. Обрубок из Кандольи, доводивший его до смертного страха своим необычным видом и нечеловеческой силой, преградил ему дорогу. Раненые, за которыми Анастазио так любовно ухаживал на барже, были уже отправлены в больницу, а он остался один на один с самым опасным головорезом миланского преступного мира — и все из-за единственного доброго дела, совершенного им в своей жизни.

— Нам с тобой надо кое о чем потолковать, — сказал безногий. — За тобой должок.

Люди благоразумно обходили их стороной: никому не хотелось быть замешанным в дела Обрубка из Кандольи.

— Мы никогда раньше не встречались, если не ошибаюсь, — робко возразил лекарь, наслышанный о легендарной силе безногого инвалида.

— Зато у нас есть общие друзья, — зловеще усмехнулся Обрубок из Кандольи.

— А мне кажется, что нет, — Анастазио Кальдерини как мог тянул время в попытке понять, в чем именно он провинился перед этим чудищем. — Если я вам продал какое-то средство, которое вам не помогло, я готов возместить расходы.

Это был выстрел наугад. Он чувствовал себя смертельно усталым, а приключения последних дней, и в особенности подвиг на барже с ранеными, лишили его остатка сил.

— Да неужто ты и впрямь такой простак? — спросил Обрубок голосом, режущим как бритва.