За всю свою жизнь Анастазио Кальдерини не смог бы припомнить ни одного поступка, за который его можно было бы назвать простаком, если не считать глупейшего возвращения вместе с ранеными солдатам в Лагетто.

— Возможно, — признал он, чувствуя, что шансы избежать столкновения с исчадием ада, преградившим ему путь, тают на глазах.

— «Возможно», — передразнил его Обрубок. — Возможно, когда я переломаю тебе все кости, поблизости найдется тележка вроде этой, — и он указал на свою, — чтобы сложить в нее то, что от тебя останется!

— Ради всего святого, — взмолился Анастазио Кальдерини, собрав остатки своей гордости, — скажи, в чем ты меня обвиняешь?

Обрубок из Кандольи произнес только одно имя.

— Саулина, — сказал он тихо.

Анастазио Кальдерини побледнел и покачнулся. Ноги больше не держали его, сердце отказывалось ему служить. Сказались бессонная ночь, нечистая совесть, воспоминание о цитадели в Модене. Страх, вечный страх наконец догнал его и схватил своими цепкими лапами.

— Я знал, что эта девчонка меня погубит, — успел прошептать Анастазио, перед тем как лишиться чувств.

Кто-то из окружающих бросился ему на помощь, но Обрубок поднял бесчувственное тело одной рукой и взвалил к себе на плечи.

— Я отнесу его к себе домой, — сказал он доброхоту и добавил, кивнув на багаж лекаря, оставшийся на барже: — А ты принеси лучше мне эти сумки.

Обрубок уложил Анастазио Кальдерини на постель и привел его в чувство, плеснув ему в лицо ушат холодной воды. Несчастный открыл глаза и горестно покачал головой: нет, это не сон, разъяренный зверь по-прежнему стоял у него на пути.

— Ты мне так и не ответил, — напомнил Обрубок.

— Насчет чего?

— Ты мне так и не сказал, что ты сделал с маленькой Саулиной, — прорычал Обрубок, казалось, истощивший весь запас своего терпения.

У Анастазио Кальдерини больше не осталось сил бороться, защищаться, оправдываться.

— Деньги со мной! — воскликнул он без колебаний, указывая на свой медицинский саквояж.

Вот чего добивался от него этот негодяй: хотел прикарманить его денежки!

— Какие деньги? — удивился Обрубок.

— Деньги, вырученные за табакерку.

— Что ты плетешь, старый хрен?

— Деньги, вырученные за табакерку, которую я взял у девочки, — терпеливо объяснил лекарь, вновь обретя присутствие духа.

Он был уверен, что прав, и дело именно в этом. Какой еще интерес для этого гнусного бездельника могло представлять воздушное создание вроде Саулины?

Обрубок даже засомневался: уж не тронулся ли лекарь умом? Но глаза у него были ясные, и он явно не притворялся.

— Ты ведь этого хотел? — спросил Анастазио Кальдерини, уже начавший сомневаться.

— Этого, — согласился Обрубок. — Но для начала я спросил, что ты сделал с девочкой. Ты мне так и не ответил.

Анастазио Кальдерини решил сознаться во всем, отпираться было бессмысленно. И он заговорил — уже не из страха, но искренне желая со всем покончить и облегчить душу.

— Деньги со мной, — повторил он под конец, указывая на большой саквояж черной кожи. — Там все до последнего грошика. Я не истратил ни единого чентезимо. Можешь взять их себе или вернуть мадам Формиджине и попытаться выкупить табакерку, хотя вряд ли она захочет ее вернуть.

Обрубок взял саквояж, выбросил из него все инструменты и лекарства, нащупал двойное дно и извлек пригоршню золотых монет.

— Однако недешево обошлась ей эта табакерка, — присвистнул он, не веря своим глазам.