— Если на то пошло, я хочу поблагодарить вас прямо сейчас, — простодушно сказала девочка.

Прохожие и впрямь смотрели на нее с восхищением. Платье длиной до щиколотки было сшито по последней моде. Высокая талия с поясом из зеленой тафты подчеркивала стройность фигуры, а благородная простота фасона выгодно оттеняла едва обозначившуюся женственность юной груди. Нежное личико, горящий взгляд, длинная стройная шейка, гибкая точеная фигурка — все это не могло не привлечь внимания.

— Мне нравится видеть тебя такой нарядной. Во всем Милане не найдется другой такой красотки, — жеманно заметила Аньезе.

За этим платьем, стоившим целое состояние, Аньезе пришлось тащиться на Корсия-дей-Серви, в модную лавку мадам Труссар, но зато результат превзошел все ее ожидания.

Саулина двигалась с врожденной грацией и бессознательным кокетством. Она чувствовала себя по-другому, смотрела на мир иными глазами, мысль о том, что она нравится прохожим, вызывала у нее в душе невыразимое волнение. Единственное, что связывало ее теперь со вчерашними приключениями, это воспоминание об Анастазио Кальдерини, лекаре, укравшем у нее табакерку.

— Это правда, что уже завтра мы все узнаем об этом воре? — спросила она с надеждой.

— Можешь не сомневаться.

— Прямо завтра?

— Ну, не обязательно завтра, но очень скоро. У меня много друзей. Они с радостью помогут тебе найти твое сокровище.

Женщина и девочка шли по узким переулкам, по широким улицам, через цветущие городские скверы и переливающиеся солнечной рябью, лениво текущие каналы. Полуденное солнце сжимало город в своих жарких объятиях, на небе вот уже много дней не было ни облачка. Саулина держала в левой руке написанную лавочницей записку, которую должна была вручить заказчику вместе с отрезом французских кружев.

— Ты грамоту знаешь? Читать-писать умеешь? — спросила ее Аньезе утром, когда набрасывала записку.

— Нет, синьора, — ответила тогда Саулина, заливаясь румянцем стыда из-за вопроса, который еще месяц назад не вызвал бы у нее ни капли смущения.

В Корте-Реджине люди были озабочены совершенно другими вещами, никто и не думал учиться читать и писать. Приходский священник с успехом делал это за всех. Только после переезда в город Саулина поняла, что в грамотности есть свои положительные стороны. Это было все равно, что иметь четыре глаза вместо двух или обладать шестым чувством, уметь общаться каким-то необыкновенным образом, недоступным большинству.

— Знать грамоту вовсе не обязательно, — успокоила ее Аньезе. — Ты можешь обойтись и без этого. Как говорится, меньше знаешь — лучше спишь.

— Но мне хотелось бы научиться.

— У тебя еще будет время, если захочешь.

— А вы и в этом можете мне помочь?

— Разумеется. Но сейчас ты должна просто передать это письмо тому синьору, к которому я тебя провожу.

— Но если вы сама туда идете, зачем писать письмо?

— Так принято, девочка моя.

— А почему же вы сами не хотите его отдать?

— Потому что мне трудно взбираться по лестнице.

Саулина уставилась на нее в изумлении.

— У меня болят ноги, — объяснила Аньезе. — Я ведь уже не девочка.

Саулина покорно шла за ней по незнакомому городу, словно плыла по течению, позволяя реке нести себя куда глаза глядят.

Они шли, лавируя среди телег, тележек, двуколок и карет, обезумевших кучеров и отчаянных наездников.

— Страшно? — спросила Аньезе, дергая ее за руку, чтобы она не обметала стены юбкой.

— Мы же могли попасть под колеса!

— А ведь экипажам и всадникам запрещено так мчаться в черте города.