— Но откуда они набрали столько людей, да еще и обученных военному делу? — поинтересовался Изим.

— Спасшийся из дворца оксар упоминал, что видел на мятежниках значки дромад восточных и южных провинций. Возможно, это те отряды, которые были призваны в Пиет на переформирование, но, не дойдя до него, повернули к столице. Хотя, судя по их численности, это могут быть и дромады, специально вызванные заговорщиками в Мванааке, — предположила мать Дадават, и пришедшие с ней служанки утвердительно закивали головами.

— Стало быть, ветераны, — задумчиво промолвил Изим. — Худо, что они упустили Димдиго. Уж коли взялся рубить голову змее, так изловчись сделать это с одного удара, иначе укусит.

Ворчание домоуправителя оказалось пророческим. Этой же ночью в Городе Тысячи Храмов запылали кварталы оружейников и ткачей, а под утро дюжина пришедших по Гвадиаре джилл высадила воинов в речном порту. Появившийся около полудня Газахлар был мрачнее тучи. Не отвечая на расспросы домочадцев, он, скинув иссеченные доспехи, повалился спать, а пятеро вернувшихся с ним телохранителей рассказали совершенно неправдоподобную историю о том, что Димдиго собрал магов и колдунов из двух или трех десятков городских храмов и с их помощью вернул себе императорский дворец. О том, как проклятые чародеи метали молнии, сжигавшие людей заживо, мановением руки останавливали человеческие сердца или, произнеся какие-то чудовищные заклинания, заставляли противников истекать кровью, сочившейся у них изо всех пор, подобно поту.

— С ними невозможно сражаться! — жаловался Сабаар, постаревший за эти дни лет на десять. Он вливал в себя рисовую водку чашу за чашей и все же оставался трезвым, напуганным и разъяренным. — Стрелы сгорают, не долетев на полтора-два локтя до этих прислужников Хаг-Хагора, я сам видел. А Губошлепа они прикончили вообще непонятно как. Стоял он, стоял, а потом брык — и с копыт долой. Мы подбежали, а у него грудь вмята, будто по нему каменюкой из баллисты врезали! Ни одной косточки целой, а камня-то рядом нет!

— Вы когда-нибудь видели, чтобы копье зигзагами летело? — вторил ему Хамдан. — Так вот на моих глазах гналось одно такое за несчастным!..

Что в их рассказах было правдой, а что ложью, понять Ильяс не могла, но страхом от парней разило, как вином из винной бочки, и придумать все это они, конечно же, не могли. Приукрасить, преувеличить — запросто, но что-то неслыханное и невиданное в основе их побасенок безусловно было.

Неслыханное и невиданное не потому, что они наделяли колдунов несвойственным им могуществом. Нет, чудеса-то как раз те творить умели. Однако девушка никогда не слышала, чтобы маги и чародеи принимали участие в боевых действиях. Они успешно занимались врачеванием, отвращали либо призывали дожди, помогали изобличать и ловить преступников и за небольшую плату способствовали прорастанию зерен, увеличению поголовья скота, делали предсказания, отыскивали пропавшие вещи и наилучшие места для рытья колодцев. Это было мирное ремесло или вид искусства — в зависимости от величины дара, коим обладал чародей, — которое наистрожайшим образом запрещалось использовать людям во вред. За колдунами-отступниками, по чьему-либо наущению наводившими, например, злые чары или порчу, охотились, как за бешеными псами, их же коллеги и наказывали за содеянное либо лишением чародейских способностей, либо смертью.

Так почему же они, забыв собственные свои правила и установления, пришли на помощь Димдиго и принялись действовать столь страшными методами? Ответов могло быть множество, но по крайней мере два напрашивались сами собой. То ли победа заговорщиков была чревата такими ужасами, что колдуны решили изменить традициям, дабы предотвратить грядущие беды, то ли император-самозванец предвидел, что рано или поздно ему потребуется помощь чародеев, и еще во дни благополучия склонил сильнейших из них на свою сторону, заручившись обещаниями и клятвами, преступить которые ныне они не сочли возможным.