— Что ты нашел? — нетерпеливо спросил барон. — Следы?

— Никаких следов, монсеньор. — Разведчик опустил голову. — Только мертвецы… И вот это.

На облаченной в кожаную перчатку ладони лежала обломанная стрела. Острие, судя по всему, осталось лежать где-то там, вдалеке, застряв в давно остывшем теле, но черно-красного оперения оказалось достаточно, чтобы барон едва не выпрыгнул из седла.

— Опять?! — прорычал де Грасси. — Вы видели его?!

— Нет, монсеньер. — Разведчик еще сильнее вжал голову в плечи. — Он будто исчез, хотя тела еще не успели остыть.

— А головы?!

— Тоже исчезли. Он забрал их с собой… монсеньор.

— Господь Двуединый… — пробормотал кто-то за спиной. — Эти восточные варвары сражаются без всякой чести. Как можно победить того, кого нельзя увидеть?

— Что такое? — Барон развернулся в седле. — Неужели ты испугался труса, который не смеет даже показаться на глаза?

— Нет, монсеньор, — глухо проворчал рыцарь из-за забрала шлема. — Но он уже убил… убил и обезглавил восемь твоих вассалов. Не лучше ли нам повернуть обратно к…

— Мы не отступим! Клянусь своим мечом — мы отыщем этого негодяя… Слышишь?! — Барон приподнялся на стременах, вглядываясь в безжизненные снега вокруг. — Где бы ты ни был — я найду тебя, и тогда ты пожалеешь, что родился на свет!

Голос барона прокатился по сугробам и затерялся среди деревьев гулким эхом. Но ответа так и не дождался. Чужая земля смотрела на рыцарей молча.

Молча и недобро.

ГЛАВА 21

— Давай, родименький, поднажми… Чутка осталось!

— Не могу, дядька Ратибор, — простонал гридень. — Совсем силы нету больше. Бросай меня — а то и сам не уйдешь!

— Цыц, сучий потрох! Я тебе дам — бросай. Как я твоей зазнобе в глаза смотреть буду, ежели один вернусь?

Ратибор крякнул, подсел под могучее плечо парня и подхватил. Сам покачнулся — да удержал, сдюжил, а потом и вовсе понес на себе гридня, будто мешок с мукой. Тяжелый тот мешок вышел — с кольчугой да мечом впятеро против обычного — да разве бросишь? Вместе пришли немсков поганых в лесу ловить — вместе и уходить надобно. Или уж вдвоем головы буйные складывать, ведь ежели друга не уберег, то и сам бежать-спасаться не смей.

Так Ратибора сызмальства учили, и так сам учить молодых стал, как поставил его князь над другими гридями старшим и воеводой назвал. Нельзя иначе — или позора не оберешься.

— Бросай, дядька Ратибор… Все одно — не дотащишь… Тяжел я больно.

— Кому сказано — цыц! — выдохнул воевода. — Будет еще щенок меня, пса старого, учить.

И верно — не те уж годы Ратибора настали для работы такой. Тяжел парень был, ох, как тяжел. И сам уж ног не переставлял — глубоко в боку стрела немская засела — не шевельнешь, не вытащашь, а ежели вытащишь — так тут же и помрет, враз вся кровушка из жил и выйдет. Плохи дела у гридня были.

Плохи — да не совсем. Уж сколько лет Ратибор на свете жил — и не такое видывал. И стрелами, и копьем насквозь колотые, и саблями булгарскими чуть не надвое сеченые — а поднимались гриди. Лежали, кряхтели, пили снадобья целебные, что Молчан старый готовил — и разве что не с того света, из самой нави обратно и возвращались. Да пуще прежнего девок охаживали, а через годиков пять уж ребятишки по двору бегали — один крепче другого.