Результат превзошел все ожидания, желающих вкладывать средства в подобные поселки нашлось хоть отбавляй. Я занималась поиском подходящих мест, покупкой земли и разрешением на строительство.

– Ты обязан платить мне комиссию за каждый из проданных домов, – потребовала я у. брата.

– Неужели? Разве мы не семья? – обиделся он.

– Семья, не семья, какая разница?

В то время я была очень бережливой; тратила я мало, поскольку жила у Хосе Антонио, а соблазнов в Сакраменто не было. Накопив денег, я взяла ссуду в том же Региональном банке, который занимался счетами «Сельских домов», купила участок земли и оплатила постройку восьми наших дач, с садиком для каждой и с общим для всех бассейном, чтобы оправдать высокую цену. Я их отлично продала, выплатила кредит, а затем повторила операцию. До замужества мне удалось построить четыре таких поселка, Фабиану я объяснила, что планирую и дальше вкладывать деньги в этот бизнес, а также в другие, которые появятся в будущем. Это было необычно. Женщины моего круга не работали, тем более живя в провинции, отстававшей во всем на несколько десятилетий.

Я уверяла Фабиана, что работа не помешает мне быть хорошей женой, хозяйкой, а в будущем матерью, и он согласился, хотя и крайне неохотно. Помимо вызова обществу, это означало, что его жене придется делить жизнь между городом и деревней. Я упряма, и если что то взбредет мне в голову, так просто не сдаюсь. Пока Фабиан занимался своими исследованиями, проводил эксперименты, писал и преподавал с неистовством фанатичного ученого, я брала на себя домашние расходы, экономила и выплачивала дяде Бруно ежемесячную пенсию за тетушек, от которой он каждый раз отказывался, но я помещала эти средства на его счет на случай чрезвычайных ситуаций, недостатка в которых не было: то умерла Клотильда и пришлось покупать новую корову, то из за грозы рухнул забор, то неурожай, то колодец пересох, то у Фа кунды воспалился желчный пузырь и пришлось оплачивать операцию.

Тот факт, что я работала, зарабатывала деньги и содержала дом, был для моего мужа оскорбителен. Я чувствовала себя виноватой и старалась делать все как можно незаметнее, никогда не упоминала о работе при посторонних, если же кто то затрагивал эту тему, утверждала, что это хобби, которым я занимаюсь от скуки, и что я непременно брошу все эти глупости, когда появятся дети. Однако в глубине души я больше не считала себя беспомощной и никчемной: оказывается, я умею зарабатывать деньги. Эта способность передалась мне от отца с той разницей, что я вела себя благоразумно, в то время как он был неосмотрителен. Я думаю и подсчитываю, а он жульничал и искушал судьбу.

Почему умирает любовь? Я спрашивала себя об этом много раз. Фабиан не давал мне ни малейшего повода перестать себя любить – напротив, был идеальным мужем, не досаждал и ни о чем не просил. Он был тогда и оставался до самой смерти прекрасным человеком. Мы безбедно жили на мой заработок и то, что давала его семья; у нас был уютный дом, фотография которого красовалась в архитектурном журнале как образец сборного модуля;  семья Шмидт Энглер приняла меня так же хорошо, как и других невесток, в немецкой колонии я чувствовала себя своей, хотя так и не выучила ни слова на их языке. Благодаря работе мой муж стал самым признанным экспертом в стране, а мне удавался каждый проект, который приходил в голову. Коротко говоря, у нас была жизнь, которая в глазах общества выглядела почти идеальной.

Я любила Фабиана, хотя, признаюсь, никогда не была в него влюблена, как не раз замечала мисс Тейлор. За пять лет нашей помолвки я изучила его вдоль и поперек, знала, за кого выхожу замуж, и понимала, что он не изменится, а вот он меня почти не знал, и к тому же с годами я сильно изменилась. Мне наскучили его доброта и предсказуемость, его одержимость племенными быками и беременными коронами, его безразличие ко всему, что не касалось его лично, консервативность, устаревшие принципы, высокомерие чистокровного арийца, раздутое нацистской пропагандой, которая доходила даже сюда, на другой конец света.