Видишь ли, Камило, у нас очень расистская страна; сам знаешь, как мы относились к индейцам. Один мой родственник, который в середине девятнадцатого века был депутатом парламента, предлагал подчинить индейцев силой или перебить, как это сделали в Соединенных Штатах, потому что индейцы – я привожу его точные слова – были «необузданными, злобными врагами цивилизации, погрязли в пороках, праздности, пьянстве, лжи, предательстве и прочих мерзостях, присущих дикарям». Это мнение было настолько распространенным, что правительство приглашало европейцев, особенно немцев, швейцарцев и французов, колонизировать юг и улучшать расу. Иммигрантов из Африки или Азии у нас не было, потому что консулам приказали их не пускать; евреи и арабы тоже не считались желанными гостями, хотя все равно прибывали. Полагаю, иностранные поселенцы, которые презирали индейцев, были невысокого мнения и о метисах.

– Ты не метиска, Виолета, все наши предки – испанцы или португальцы, в нашей семье нет ни капли индейской крови, – заявила тетушка Пилар, когда мы заговорили на эту тему.

Словом, меня одолевали те же мысли, что и до замужества, зато Фабиан ни на минуту не усомнился в наших отношениях и не замечал, как я отдаляюсь, – по его мнению, это было немыслимо: мы дали обет перед Богом и людьми любить и уважать друг друга до самой смерти. Это очень большой срок, Камило. Если бы я знала, как долго тянется жизнь, я бы изменила этот пункт брачного договора. Однажды я намекнула мужу на свое разочарование в браке, проявив обычную сдержанность, принятую между нами, но он не встревожился. Мне следовало быть прямолинейнее, чтобы он прислушался к моим словам. Он ответил, что молодым супругам часто бывает трудно, это нормально, со временем они учатся ладить друг с другом, занимают свое место в обществе и создают крепкую семью. Так было всегда, это закон природы. Когда у нас появятся дети, я успокоюсь: «Материнство – главное предназначение женщины», – заметил Фабиан.

Но столкнулись мы и с еще одной, главной проблемой: детей у нас по прежнему не было. Полагаю, такой специалист по размножению, как Фабиан, воспринимал бесплодие жены как личное оскорбление, хотя никогда бы мне в этом не признался. Лишь время от времени он с надеждой спрашивал, нет ли у нас новостей, и однажды мимоходом заметил, что искусственное оплодотворение людей известно еще со времен шумеров, а в 1462 году королева Жуана Португальская благодаря этому методу родила дочь. Я ответила, что не стоит относиться ко мне как к корове. Королева Жуана больше не возникала в наших разговорах.

Перспектива иметь детей меня пугала, я понимала, что их появление положит конец моей относительной свободе, тем не менее я не предохранялась, если не считать молитв падре Кироге; которые вряд ли подпадают под категорию противозачаточных средств. Каждый раз, обнаружив приход очередных месячных, я вздыхала с облегчением и оставляла святому пожертвования в одной из церквей Сакраменто, где висела ужасающая картина маслом, изображавшая его с лопатой в руке, окруженного сиротами.

Моему мужу нужна была женщина, столь же самоотверженная в любви, как и он сам, которая разделила бы все его начинания и образ жизни, поддерживала бы его и выражала восхищение, которого, по его мнению, он заслуживал, – а его угораздило влюбиться в меня. Я не могла дать ему ничего из этого списка, но, клянусь, упорно пыталась, потому что считала это своей обязанностью. Я полагала, что так долго и усердно притворяюсь, что в конечном итоге стану той идеальной женой, о которой мечтал мой супруг: лишенной каких либо собственных устремлений, существующей ради мужа и детей. Единственным человеком, который не принимал эти социальные и божественные требования, была Тереса Ривас, открыто заявлявшая о своем ужасе перед браком, губительным для женщин.