— Бабка что, тоже ветеранша? — решил уточнить Таран.

— А как же! Санинструкторша бывшая. Уверяла, будто в молодости таких, как я, по весу, запросто на горбу с передовой вытаскивала… В общем, они меня донесли до деревеньки. Там все уже вымерли, одни они остались…

— Между прочим, — заметил Таран, — я в этой деревеньке тоже заночевал. Но никого не заметил. Думал, совсем пустая. Ночью ни одного огонька не светилось. И тишина была мертвая.

— Я знаю, что ты там был. Точнее, мне дед Василий рассказал. Дескать, приметил, что в крайнем от леса доме кто-то днем спать залег, а ночью ушел. А ихний дом с другого края, ближе к полю, находился. И от того места, где ты прятался, его просто не видно. Опять же, ты туда гораздо раньше пришел и, когда они меня принесли, дрых без задних ног. Дед утверждал даже, что храп на улице слышно было.

Насчет храпа Юрка, конечно, не помнил, но насчет того, что заснул именно в крайнем от леса доме, не сомневался.

— Вообще-то, я не сразу догадался, что это был ты, — признался Седой. — Потому что мне почти месяц пришлось лежать в лежку, и я просто-напросто полуживой был. У меня вообще голова не соображала. Это я уже потом, когда оживать стал, додумался.

— Так они вас в больницу отвезли? — спросил Таран.

— Ну да! На месте лечили, своими средствами. Травами какими-то, мазями самодельными. Что совсем обуглилось и отмерло — отрезали, где могли — сами зашили. Они ж лекаря-любители. Бабка, кроме медицинских курсов во время войны, конечно, ничего не проходила, а дед и вовсе до войны только семь классов закончил. Но где-то они всего поднабрались, и, как видишь, живу пока.

— И что, совсем не интересовались насчет того, откуда вы и кто вы? — недоверчиво спросил Юрка.

Тут Седой неожиданно хмыкнул:

— Понимаешь, им-то, бабке и деду, уже за восемьдесят. В общем, они все соображают, но у них то ли от старости, то ли от настоек этих на травах чего-то в голове поехало. Не знаю с чего, но им взбрело, будто я — красный партизан, который против буржуев-кулаков за советскую власть сражается…

— Ни хрена себе! — искренне удивился Юрка.

— А что? Они же считали, что это я ферму Душина спалил. Ясное дело: если кулака поджег, то, значит, большевик!

— Интересно… — покачал головой Таран, поймав себя на мысли, что начинает забывать о том, в каком качестве здесь находится, и даже о том, что Седой ему отнюдь не друг, товарищ и брат, а самый натуральный враг, который его два раза подставил, а один раз едва не убил.

— Куда там! — усмехнулся Седой. — У них же ни телевизора, ни радио, ни даже света электрического нет. В село, на центральную усадьбу, уже почти год не ходили. У них свой запас муки стоит — мешков пять, да столько же сахару-песку. Соли тоже мешок или два. Картошка, зелень всякая в огороде, летом грибы берут, ягоды, яблоки какие-то. Кур еще держат. Да в гробу они всю рыночную экономику видали! Натуральное хозяйство ведут. И никаких денег не надо…

— Но ведь им, наверно, пенсию платят?

— Да платят, конечно, только не каждый месяц. Почтальонка приезжала как-то раз, но дед с бабкой меня спрятали, чтоб, дескать, случайно «полицаям» не просказалась. Соображаешь?

— Они что, совсем сдвинулись? Что ж они, пенсию от Гитлера получают, что ли?

— Я ж говорю, у них под старость кое-что путаться стало.