|
Он согнулся надо мной и смотрел вниз своими лучезар-ными глазами. – И когда она это постигнет, и когда этому же научишься ты сам? Что мог я ответить? Что мог я поделать? – Я научу тебя, Витторио, – сказал Мастема тихим, кипящим от раздражения голосом. – Я научу тебя, чтобы каждую ночь в своей жизни ты знал, как просить прощения. Я научу тебя. Я ощутил, что поднялся над землей, чувствовал, как мои одежды раздуваются ветром, чув-ствовал ее крошечные руки, ухватившиеся за меня, и тяжесть ее головы у себя на спине. Нас тащили сквозь все улицы, и вдруг перед нами возникла громадная толпа из праздных смертных, только что вывалившаяся из винной лавки толпа пьяных, радостно гогочущих людей, огромное скопище распухших от непробудного пьянства лиц в развевающихся на ветру темных одеждах. – Ты видишь их, Витторио? Ты видишь тех, которыми питаешься? – потребовал ответа Мастема. – Я их вижу, Мастема! – отвечал я, пытаясь на ощупь схватить ее за руку, найти ее, удер-жать, защитить. – Я действительно вижу их, я вижу. – Во всех и в каждом из них, Витторио, есть то, что я вижу в тебе самом, и в ней тоже: че-ловеческая душа. Ты знаешь, что это такое, Витторио? Можешь ли ты представить себе это? Я не осмелился ответить. Толпа расползлась по всей освещенной луной площади и подтягивалась к нам ближе, хотя все еще оставалась беспорядочной. – Некая искра Божьей воли, воплощающая всех нас в каждом из них, – вскрикнул Масте-ма, – некая искра невидимого, едва уловимого, священного, таинственного – искра того, кто творит все сущее. – О Господи, – воскликнул я. – Взгляни на них, Урсула, ты только взгляни на них! Ибо каждый из них, будь то мужчина или женщина, невзирая на возраст – и старые, и мо-лодые, – засветился вдруг расплывчатым, но устойчивым золотым сиянием. Некий свет исходил от каждого из них и окутывал каждую фигуру; каждый превратился в едва различимый световой силуэт, стал расплывчатым, почти прозрачным телом, при этом повторяющим очертания каждого человеческого существа И всю площадь затопило золотое сияние. Я взглянул вниз, на собственные руки, – их тоже обволакивала эта таинственная, невесомая субстанция, это восхитительно сверкавшее божественное присутствие, этот изысканный, неиссякаемый свет. Я закружился на месте, одежды развевались вокруг меня, и вдруг я заметил, что то же пла-мя окутало и Урсулу. Я увидел ее, живую и дышащую, внутри него и внезапно осознал, превос-ходно понял: я всегда смогу видеть это сияние. Я никогда больше не смогу видеть живые чело-веческие создания, независимо от того, чудовищны они или праведны, вне этого расширяющегося, ослепляющего пламени души. – Да, – прошептал Мастема мне на ухо. – Да. Навечно. И всякий раз, когда насыщаешься, каждый раз, когда станешь запускать свои проклятые клыки в трепещущую шею, каждый раз, когда будешь пить из нее отвратительную кровь, которую будешь усваивать подобно самой сви-репой из Божьих тварей, ты будешь видеть, как трепещет этот свет, как он старается выжить… А когда чье-то сердце остановится по воле твоего голода, ты увидишь, как этот свет улетучится! Я бросился прочь от него. Он не стал меня останавливать. Я бежал, удерживая ее только за руку. Я бежал и бежал – к реке Арно, к мосту, к тракти-рам, которые, может быть, оставались открытыми до сих пор. Но еще задолго до того, как я за-метил там сверкающие сияния человеческих душ, моим глазам предстало сияние душ из сотен окон – я увидел, как это сияние пробивается из щелей под запертыми дверями. Я видел его и знал, что Мастема говорил истинную правду. Я всегда буду видеть это сия-ние. Я вечно буду видеть эту искру Создателя в каждой человеческой жизни, с которой встре-чусь, и в каждом из людей, у которых отниму эту жизнь. Достигнув реки, я перегнулся через каменное ограждение. |
