|
Если даже мне придется преследовать тебя до самого входа в ад! – Голос мой то срывался на крик, то переходил в едва слышный шепот. Я со-противлялся ее объятиям с таким упорством, что моя собственная плоть воспламенилась от тако-го усилия. Но она не смилостивилась. Я старался привести в порядок свои мысли, отчаянно гоня прочь воспоминания о наслаждении и мечты о возможном повторении пережитого восторга. – Убирайся отсюда, strega, ведьма! – Успокойся, помолчи, пожалуйста, – печально промолвила она. – Ты такой юный, и такой строптивый, и такой смелый… Совсем как я в юности. О да, я была настроена столь же реши-тельно и тоже могла служить образцом красоты и бесстрашия. – Оставь свои мерзости! – вскричал я. – успокойся, – продолжала увещевать меня Урсула. – Ты разбудишь криками весь дом. И чего ты этим добьешься? – ее слова были исполнены искреннего сочувствия и боли, и в то же время голос звучал столь обольстительно, что, казалось, один мог соблазнить любого. – Я не мо-гу навсегда избавить тебя от опасности, да что там навсегда – даже на хоть сколь-нибудь про-должительное время. А потому прошу тебя, Витторио, беги! Она отодвинулась, устремив на меня мягкий взгляд огромных глаз, и в этот момент каза-лась воплощением искренности, в то время как на самом деле за пологом столь совершенной красоты таилась поистине дьявольская натура. Образ прекрасного демона, явившийся мне на фоне полыхавшего в церкви пламени, никогда не изгладится из памяти. Она не нуждалась ни в колдовском зелье, ни в заговорах для достижения своей цели, ибо была 6езупречна в своем великолепии и необычайно убедительна. – О да… – вздохнула она, глядя на меня из-под полуопущенных век. – Ты красив, очень красив, и это разрывает мне сердце. Это неправильно, несправедливо – ко всему прочему еще и эти страдания… Я не вынесу… С трудом подавив в себе искушение, я промолчал, не желая подливать масло в адское пла-мя. Она по-прежнему оставалась для меня дьявольской загадкой. – Витторио, уезжай отсюда. – Голос Урсулы 6ыл совсем тихим и оттого еще более злове-щим. – В твоем распоряжении всего несколько ночей, а быть может, и того меньше. Если я при-ду еще раз, то могу навести их на твой след. Пожалуйста, Витторио… Не рассказывай никому во Флоренции о случившемся. Тебя поднимут на смех… И вдруг она исчезла. Кровать еще какое-то время поскрипывала и раскачивалась. Я лежал на спине, кисти рук ныли, словно по-прежнему ощущая на себе давление ее пальцев, а в окно над головой проникал холодно-безучастный серый свет. Стена, возвышавшаяся по соседству с гостиницей, не позволя-ла мне видеть хотя бы клочок неба. Кроме меня, в комнате никого не было. Урсула пропала. Резким усилием я заставил себя пошевелиться, но, прежде чем мне это удалось, в окне воз-никла знакомая фигура, точнее, только верхняя ее часть – от талии до макушки склоненной го-ловы. Урсула пристально смотрела прямо на меня. И вдруг молниеносным движением она разо-рвала кружево низко вырезанного на груди платья, обнажив две маленькие, плотно прилегающие друг к другу округлости с темными сосками, а затем провела ногтями по белоснежной коже левой груди. Потекла кровь… – Ведьма! Я вскочил с кровати, чтобы наконец схватить и убить негодяйку, но она мгновенно обхва-тила рукой мою голову и плотно прижалась левой грудью к моему рту. Все ее движения были неотразимо женственными, и в то же время в них ощущалась недюжинная сила. И вновь реаль-ность как будто растворилась, рассеялась словно легкий дымок над костром, и мы опять оказа-лись на цветущей луговине, безраздельно принадлежавшей лишь нам двоим – нашим неустан-ным и нерушимым объятиям Я сосал ее молоко, как если бы она была и девой, и матерью, и девственницей, и королевой, одновременно мощными толчками проникая внутрь ее и заставляя раскрыться все не успевшие еще распуститься бутоны. |
