|
Все черное дерево было тщательно отполировано и источало запах масла, который смеши-вался с благовониями, курившимися во множестве светильников, а пламя факелов слегка потре-скивало. Музыка смолкла. Поначалу я даже не заметил, где именно располагается оркестр, а когда наконец увидел его – очень высоко, на отдельном небольшом балкончике, – мне бросились в глаза все та же бледная фарфоровая кожа и убийственная жестокость в устремленных на меня взглядах. Все музыканты были мужского пола, худощавого телосложения, скромно одетые и, как мне показалось, очень испуганные, как будто предчувствовали что-то недоброе. Я взглянул на Властителя – истинное воплощение красоты и величия. Он не шевельнулся и не проронил ни звука. Густые светлые волосы, зачесанные со лба назад, падали на плечи, как я заметил еще раньше, длинными непокорными шелковистыми локонами. Его наряд выглядел весьма старомодно: просторное бархатное огненно-красное одеяние, – но не солдатская рубаха, а нечто более похожее на мантию, – отороченное в тон темным мехом, из-под которого до самых кистей длинных рук спускались богато отделанные пышные рукава, расклешенные ниже локтей. На шее Властителя висела огромная цепь из медальонов – каждое тяжелое звено представляло собой богато оправленный в золото неограненный рубин, красный, как и вся его одежда. Слегка согнутая тонкая рука непринужденно покоилась на столе. Вторую я не видел. Он уставился на меня синими глазами. От всего его облика, включая утонченно-изящную, пора-жающую чистотой линий, обнаженную руку, веяло почти учительской строгостью. Грациозно приподняв пальцами юбки, по толстым, поглощающим звуки коврам к нему быстрым шагом приблизилась Урсула. – Флориан, – произнесла она, склонившись в глубоком поклоне перед Властелином, воссе-давшим в центре стола. – Флориан, я прошу вас за этого юношу, примите во внимание его лич-ность и силу, ради меня, от всей души прошу посвятить его в члены Двора, Ничего больше. Ее голос дрожал, но звучал убедительно. – В члены Двора? Этого Двора? – вызывающим тоном воскликнул я, чувствуя, как жар за-ливает щеки, и обводя взглядом сборище монстров: мертвенно-бледные щеки, темные губы, слишком часто, видимо, приобретавшие цвет свежих ран, обесцвеченные глаза и бессмысленное выражение обращенных ко мне лиц… Я пытался понять, действительно ли в их взглядах горел демонический огонь или они просто давно лишены всего человеческого. Опустив взор, я увидел собственные руки, сжатые в кулаки, покрасневшие и такие жи-вые… И внезапно, как будто мне хотелось именно этого, я уловил свой собственный запах – за-пах моего пота и пыли, осевшей на теле за время, проведенное в странствиях, неотъемлемый запах всего, что было во мне человеческого. – Да, ты для нас – весьма лакомый кусочек, – заверил меня Властелин, продолжая недвиж-но восседать за столом. – На самом деле уже весь зал пропитался твоим запахом. А время празд-нества еще не настало. Мы садимся за пиршественный стол, когда колокола прозвонят в двена-дцатый раз, таково наше нерушимое правило. Это был великолепный голос – воплощение звучной чистоты и очарования, в котором слышался легкий французский акцент, сам по себе столь соблазнительный. Он говорил с чисто французской сдержанностью и с воистину королевским достоинством. Он улыбнулся, и его улыбка показалась мне нежной, как улыбка Урсулы, но в ней не чув-ствовалось сожаления, как не было и следа жестокости или язвительности на застывшем лице. С этого момента для меня существовал только он – все остальные воспринимались как не-различимая масса. Я сознавал только, что их было множество, и мужчин, и женщин. Дамы были в величественных старинных французских париках. Уголком глаза, я заметил мужчину в шутов-ском наряде. – Урсула, прежде чем принять решение относительно такой личности, – сказал Власте-лин, – необходимо тщательно все обдумать. |
