Для Вари, для ее будущей блестящей жизни, Ведерников выкупил у наследников особняк скончавшегося предводителя дворянства, самый красивый дом в городе, с колоннами и статуями, с большим, на трех десятинах, садом. Он мечтал, как подросшая Варя сядет за рояль в зале нового дома и заиграет, а вокруг будут толпиться гости из хорошего общества, все больше дворяне, и восхищаться ее музыкальными способностями…

Почему-то эта картина — Варя за роялем — была особенно приятна Савелию Лукичу, мечтавшему в детстве о простой балалайке, но так и не получившему такого «баловства» от отца.

Белую гостиную Ведерников оформил по-петербургски.

Однажды, будучи по делам в столице, удостоился он приглашения в дом одного знатного генерала, с которым связывали его денежные интересы. Бывая в «хорошем обществе», Савелий Лукич непременно старался что-нибудь перенять из барских ухваток — в Демьянове-то учиться было особо не у кого…

Теперь белая гостиная точь-в-точь смахивала на генеральскую — дорогой рояль, высокие модные лампы в углах, янтарный свет которых отражается в полах, натертых до зеркального блеска, белые кружевные шторы, спускавшиеся прямыми благородными складками, белые стены, белые, обитые золотистым шелком, диваны и стулья, и белые, непременно белые, живые цветы в строгих, стройных вазах…

Ведерников понимал, что можно было бы меблироваться и побогаче, но в этой обстановке было то, что в Петербурге называют «стилем». Вот тут-то и будет блистать за роялем его юная, красивая дочь, так похожая лицом на покойную Аглаю…

Когда Варя наотрез отказалась разучивать гаммы, Ведерников почувствовал сильный и болезненный удар. Рушились самые светлые, самые прекрасные его мечты.

Еще больше расстраивали отца грязные, покрытые кляксами тетради дочери и вечно плохие отметки в дневнике. Савелий Лукич понимал, что раз уж ей, дочери основателя гимназии, ставят за диктант «неудовлетворительно», значит, допекла. Дорогие гимназические платья, выписанные для Вари из Петербурга, приходилось менять чуть не каждые две недели — то, перелезая через забор, дочка ухитрялась располосовать об гвоздь юбку-плиссе, то выворачивала на себя полную чернильницу… Девочки из бедных семей носили одну форму года по два и выглядели в ней пристойно, а эта оторва словно бы нарочно портила все, к чему прикоснется.

Вырастая, Варя становилась все более дерзкой. Найти с ней общий язык отец уже не мог. Бить ее по-родительски никогда рука не поднималась, сирота ведь, без матери росла, отец побьет, а кто потом приголубит? А словами объяснить Ведерников ничего не мог. На его нравоучения Варя кривилась и раздраженно отвечала:

— Оставьте, папаша, вы такой скучный, вечно пилите, пилите… Идите лучше деньги свои наживать!

Савелию Лукичу становилось так обидно, что он уходил к себе, стиснув зубы, и дня два с дочерью не разговаривал. Но ей словно бы того и надо было.

В выпускном классе в гимназии случился большой скандал. Варя, явившаяся в класс напудренная и завитая (без спросу взяла в магазине отца коробочку пудры «рашель» и всю ночь проспала в папильотках), получила выговор от классной дамы.

Мадемуазель Ведерникову поставили у доски, на обозрение всему классу, и долго отчитывали, после чего наставница отправилась за директором. Вернулись почтенные педагоги быстро и, распахнув дверь, увидели страшную картину. Варвара Ведерникова танцевала на учительском столе какой-то фривольный танец, ритмично задирая ногу и демонстрируя классу роскошные кружевные панталончики.