— Вася, ну сколько можно тебя учить! Что значит, наслали? Если принесли записку или письмо, нужно сразу же передавать мне. Может быть, там что-то важное по службе.

— Да скажете — важное! Баловство одно. Полюбуйтесь.

Василий высыпал на стол кучу разнообразных записок, в конвертах и просто на листках. Дмитрий снова сделал строгое лицо:

— Василий, записки подают на подносе.

— Извините, Дмитрий Степанович, я там металлическую посуду чищу, так поднос уже мелом натер. Желаете, на фарфоровое блюдо выложу и поднесу?

— Уйди с моих глаз!

Дмитрий принялся разбирать записки.

— Ну, Петя, мои предсказания начинают сбываться! Это от кого? От председателя земской управы: «Дорогой Дмитрий Степанович! Буду рад видеть вас у себя сегодня вечером. Приходите с вашим петербургским другом, составим партию в карты». Так, уездный предводитель дворянства зовет к обеду, мировой судья приглашает на именины дочери, полицейский исправник предлагает рыбалку, председательница Дамского комитета Синельникова (та самая элегантная дама, которую мы видели в театре) умоляет принять участие в любительском благотворительном спектакле, вдова полковника Лопнева просит пожаловать к ней в имение (не поедем, у нее три дочки на выданье)… Петр, ты вызвал настоящий ажиотаж! А это что? Окружной прокурор Хомутовский будет рад предложить нам места в своей ложе на «Макбета». Ты, кажется, хотел в театр?

— Не знаю, удобно ли лезть в ложу к прокурору?

— Брось, он добрый дядька и зовет искренне. Правда, у него тоже дочка, ну да уж тебе, как свежему холостяку, от внимания здешних невест теперь не увернуться.

— А в этом, пожалуй, есть своя прелесть! Кажется, мне нравится производить фурор и пользоваться вниманием дам. Я впервые наслаждаюсь таким успехом.

Репетиция новой пьесы была назначена на одиннадцать утра. Но актеры никогда не приходили в театр так рано. Обычно все собирались к часу дня. Обозначенное время было маленькой уловкой антрепренера — пригласи труппу сразу на час, все подтянутся только к трем пополудни.

На улице светило яркое летнее солнце, а в служебных помещениях за сценой было сумеречно. Актер демьяновской труппы Жорж Райский сладко спал на старом вытертом диване за кулисами, подложив под голову сверток с бельем.

Над диваном покачивался узелок, подвешенный к высокой балке при помощи зажима для крепления декораций. Это были съестные припасы Жоржа — завернутые в полотняную тряпицу полкраюхи хлеба и кусок сала, купленные вчера на базаре. Еду приходилось подвешивать повыше, чтобы не унесли голодные театральные крысы, хозяйничающие по ночам в пустом старом здании. Жизнь актера в настоящий момент вполне соответствовала античному изречению «Все мое ношу с собою».

Стройная, элегантно одетая женщина, в которой театралы легко узнали бы вчерашнюю бенефициантку, перекинувшись парой слов со сторожем, сидевшим на солнышке у входа, прошла за кулисы и остановилась у дивана.

— Жорж! Жорж, проснись! Я к тебе обращаюсь!

Спящий актер вздрогнул, перестал похрапывать, приподнялся и с трудом разлепил опухшие веки.

— М-м? Ты? Что тебе нужно в такую рань?

— Ничего себе рань! Двенадцатый час… Почему ты спишь в театре?

— Почему? А как ты думаешь? Потому, что у меня нет ни копейки и нечем заплатить за гостиницу. Вчера я на последние гроши купил себе краюшку хлеба, чтобы не умереть от голода, а крыша над головой — это уже вторично. Богомильский разрешил мне ночевать здесь на диване, не в Народный же сад идти на скамью под открытым небом? Правда, из вредности Богомильский запретил мне курить в театре, якобы боится пожара.