|
Потапыч хорошо знал и самого Чекасова, и его гвардию, а потому не особенно испугался. – Устал человек, отдыхает, – примирительно сказал он. – А что выпил, так будто ты с устатку не выпиваешь; – Интересно, на чем это он так перетрудился, что устал? – ехидно ухмыльнулся Игорь Власенко. – Ладно, ребята, давайте по-хорошему. С Ленькой я завтра сам разберусь, а вы оставьте его в покое. Он лежит культурно, не базланит, не выступает, к пассажирам не пристает. Человек он хороший. У него, между прочим, высшее образование. Слушай, Вить, он ведь книжек больше прочитал, чем все ваше отделение, вместе взятое, понял? И такого человека ты на мороз хочешь выбросить! Слушай, ты меня не первый день знаешь. Оставляйте под мою ответственность. Да и вообще, чего херней заниматься, пойдем лучше по пивку вдарим. – Угощаешь, что ли? А деньги откуда? Украл небось? – Обижаешь, начальник! – торжественно заговорил Потапыч. – Спроси здесь, на Ладожском, кого угодно: Потапыч чужого не берет. Он только подбирает. – И в подтверждение своих слов непризнанный глава бомжей ударил себя по застежке вылинявшей куртки, в которую был облачен. – Ладно, ладно, знаю, какой ты у нас святой. – Чекасов опустил дубинку, и патрульно-постовая служба вместе с Потапычем вышла на привокзальную площадь. В редакцию журнала, носившего звучное имя «Домострой», Самарин добрался только к концу рабочего дня. В былые времена он бы рисковал уже никого не застать на рабочем месте, но при новых порядках все радикально изменилось. В половине шестого сотрудники оставались на местах и работали. Журнал, как выяснил Дмитрий, имел самую прозаическую направленность: в нем можно было прочесть о том, как самостоятельно настелить линолеум и прибить новый плинтус, как побелить потолок при помощи пылесоса, какие растения можно высадить на подоконнике в затемненной квартире и о многом другом подобном. Константин Сорокин заведовал отделом писем и одновременно вел поэтическую страницу, которая выходила раз в квартал. Сейчас он сидел в своем крошечном кабинете и, обхватив голову руками, пытался вчитаться в очередное письмо: «Дорогая редакция, после последнего ремонта оклейки комнаты обоями концы их со временем стали пузыриться и закатываться внутрь, что создает обиталище для тараканов, с которыми мы уже устали бороться. Мы использовали обойный клей, подмазали концы, расправили и снова приклеили. Но они опять начали вздуваться и закручиваться. Что вы нам посоветуете? С большим уважением Татьяна и Алексей Денисовы, Москва, Матвеевская, 18». Константин с отвращением отшвырнул конверт и принялся за поэтическую страничку. Следовало создать строки, сопутствующие рекламе гигиенической губной помады как профилактики герпеса. Он начал работу еще до всех ужасных событий. И теперь перечитывал написанное: Любит – не любит, Какая досада! Ромашку не хочется рвать. А может быть, просто губная помада Поможет мне правду узнать? Слизну на губах – значит, любит. Сотру со щеки – значит, нет. Пусть кто-то меня и осудит за этот эксперимент. Рифма «нет-эксперимент» не нравилась, но Костя был сейчас не в том состоянии, чтобы придумать что-то лучшее. Оставалась последняя строфа. Здесь надо было наконец объяснить, что помада-то гигиеническая. Любит – не любит, Пустая бравада! Не стоит ромашку пытать, А лучше пойти в магазин за помадой… Костя мрачно взглянул в зеркало на свою опухшую, небритую физиономию и добавил: И бритвой щетину сбривать!( Стихи Р.Б.Зуева.) Написалось само собой. В этот момент открылась дверь и вошел следователь Самарин. |
