— Вокруг достаточно работы, и нам хватит.

Сид смачно сплюнул на землю.

— А что мы, по-твоему, делаем сейчас? Чем занимаемся?

Сид попал прямо в точку. В настоящий момент не было никакой работы.

— Что-то нехорошее замышляется. Я тут на днях покалякал с Эдом. Кто-то из Лос-Анджелеса осторожно пытается прозондировать почву.

Сид взглянул на него.

— А теперь посмотри мне прямо в глаза.

Джозеф посмотрел Сиду в глаза.

— Ты сделаешь это?

— Нет.

— А если ради нашей семьи?

— Этот вопрос для меня — пау, закрыт.

— Даже если это значит, что мы подохнем с голоду?

— Даже если это значит, что нам придется все распродать и открыть маленькую японскую забегаловку в Вайалуа.

Сид окаменел. Он молчал довольно долго. Уилсон пялился на Джозефа, пытаясь и в эту минуту выглядеть решительным. Наконец Сид заговорил:

— Ты не моя кровь. Ты не мой партнер.

— Дядя, что ты такое говоришь?

Сид взорвался, криками выливая свою ярость:

— Ты уволен! Глаза мои больше видеть тебя не хотят!

Он развернулся и пошел прочь. Уилсон последовал за отцом. Джозеф смотрел, как они уходят. Сетчатая дверь, распахнувшись, громко ударилась о дерево, их громадные фигуры медленно удалялись от него по дорожке. Затем Джозеф услышал, как открылись и захлопнулись дверцы, завелся двигатель и машина так рванула с места, что шины протестующее завизжали по раскаленной мостовой.

Фрэнсис лежал в кровати в одном из этих смехотворных больничных халатов. Красоваться в такой одежке было довольно унизительно. Но день только начинался, и Фрэнсис знал, что свежая порция неловкости и стыда ожидает его чуть позже. Он уже перенес торжественное шествие новичков-ординаторов в его палату, сгрудившихся вокруг и разглядывающих его пенис. Никто из них не упустил подвернувшейся возможности потыкать, уколоть, потискать и пощупать. Он даже научился реагировать на их команды почище любой собаки — покашляйте, вдохните, выдохните. Студенты заставили его перевернуться и по очереди, нацепив резиновые перчатки и обильно смазав их какой-то гадостью, принялись засовывать пальцы в его задницу, чтобы нащупать простату. Причем ни одно из их действий не вызвало у него каких-либо сильных эротических переживаний. Но главный врач сказал, что для его студентов подобный опыт окажется весьма ценным. Досей поры им нечасто доводилось изучать явление приапизма вживую.

Фрэнсис понимал, почему с ним все это сейчас происходит. Если бы из него тогда не вышибли дерьмо на том пляже, прыщавые студентики не толпились бы вокруг койки, в восхищении пялясь на его достоинство. Ни за что. Он мог бы придумать миллион других, более приятных применений своему органу.

Когда его не допекали глупыми вопросами типа: «Когда вы достигали оргазма в последний раз?», Фрэнсис брался за телефон и рассказывал важным шишкам на материке историю о том, как ему удалось пережить зверское нападение на пляже. Часть о том, как занимался эксгибиционизмом перед своей помощницей, он благоразумно опускал.

Пришла медсестра с очередным букетом цветов. Их прислали исполнительные продюсеры, и Фрэнсис попросил поставить их рядом с теми, которые прибыли от шефов кинокомпании. Он слегка расстроился из-за того, что Чад не прислал цветов.