— Откуда у тебя это? — спросила Оля.

— Ах, это… — Борис помрачнел. — Семейная реликвия, по наследству досталась. Она тебе нравится?

— Не сказала бы… Она какая-то… Дориан Грей вспоминается. Эти камни на крышке — настоящие рубины?

— Да, настоящие, если специалисты не врут.

— Тогда она должна стоить целое состояние.

— Она и без рубинов стоит целое состояние. Это же музейная вещь… По крайней мере, мне предлагали за нее целое состояние, и неоднократно. Каждый раз сумма росла. Ее даже украсть пытались. Если бы я ее продал, жил бы безбедно до конца дней.

— Но ты не продал… Только из-за семейной памяти?

— Как тебе сказать… Открой ее.

Оля подняла крышку. Шкатулка была пуста, но на внутренней стороне крышки, на золотой пластине виднелась гравированная надпись в четыре строки, затейливой вязью, с ерами и ятями. Оля не сразу разобрала текст.

«Свет истины в полуденном огне

От глаз людских второй бедой сокрыт.

Он запылает над мечом в окне,

Его шершавый камень отразит».

Девушка перевела взгляд на Бориса.

— Что это значит?

— Понятия не имею, — он пожал плечами.

— Странное четверостишие… Особенно последняя строчка. Как может отразить что-то шершавый камень? Это же не зеркало.

— Там сказано — отразит свет истины. Это может быть в переносном смысле, поэтически. Но я повторяю, Оля, понятия не имею, что это все значит, и значит ли что-нибудь.

— Должно значить, — Оля поставила шкатулку на стол и села. — А что говорит по этому поводу ваша семейная традиция?

— Ничего. Да и нет у нас такой традиции.

— Подожди, тогда я не понимаю…

Со вздохом Борис выключил компьютер и пересел поближе к Оле.

— Видишь ли… На самом деле, я почти ничего не знаю о своей семье.

— Да?

— Отца я вообще не знал, он умер до моего рождения. Мама почему-то не любила о нем говорить, да и о себе мало рассказывала. Она… Погибла, когда мне было двенадцать лет. Это случилось на моих глазах.

Обняв Бориса, Оля положила голову на его плечо.

— Тебе тяжело вспоминать… Не надо.

— Нет, я должен рассказать. Мы ехали в автобусе, она сидела впереди у окна, я рядом с ней. Откуда-то вывернула огромная машина, грузовик. Эта машина… Столкнулась с нашим автобусом, ударила именно туда, где сидела мама. Меня отбросило в проход… Нет, я не пострадал, ни царапины. Но мама… Когда я встал, она лежала, раскинув руки, вся в крови… И знаешь…

— Не надо продолжать…

— Осколки стекла, — сказал Борис, точно не услышав ее. — Осколки толстого стекла, разбитого окна автобуса. Четыре длинных кривых осколка, как ятаганы, или… Гвозди.

— Гвозди?

— Да. Они вонзились ей в запястья и в лодыжки. Понимаешь, она лежала там, правая рука сломана, и в запястье торчал этот окровавленный осколок… Левая рука была вытянута… С таким же осколком в запястье… И ноги. Мама была в коротком летнем платьице, в босоножках.. Я хорошо видел… Ее лодыжки тоже пронзали длинные осколки! Эта картина запечатлелась в моей памяти навсегда, как фотография… Лишь позднее, много позже… Я понял, на что это походило. На распятие. Безумная, кошмарная пародия на распятие, вот что это было!

Задыхаясь, Борис умолк. Оля тоже ничего не говорила.