Думай про Париж, думай про Париж, не думай про то, что умрешь в этой ловушке, этой набитой людьми, раскачивающейся смертельной ловушке. Боже, как тут жарко! Господи, да прекратите визг, толку от этого никакого, заткнитесь же ! Пахнуло воздухом с улицы, теперь впереди нее сбилась плотная толпа, потом скопление людей разваливается на несколько потоков, и она двигается, зажатая со всех сторон.

С потолка обрушивается люстра, словно сгнивший фрукт с дерева, падает и разлетается вдребезги на старом плиточном полу. Под ногами Норы хрустят осколки, когда она шагает к крутящимся дверям. Там полно народу. Наконец, дождавшись своей очереди, она входит. Толкать дверь нет необходимости: сзади и так толкают изо всех сил. Она тянет ноздрями воздух – чудесный воздух, – она уже видит тусклый солнечный свет, она почти вышла...

И тут на нее обрушивается здание.

Когда обрушивается удар, он читает мессу.

В десяти милях от эпицентра, в соборе городка Сьюдад‑Гусман, епископ Парада держит над головой гостию и возносит молитву Богу. Это одна из дополнительных льгот и привилегий архиепископа Гвадалахарской епархии: он ездит иногда читать мессу в этот заштатный городишко. Ему очень нравится архитектура собора: уникальный сплав европейской готики и языческой архитектуры ацтеков и майя. Две готические башни собора с двух сторон примыкают к куполу, облицованному разноцветной черепицей. Даже теперь, когда епископ стоит лицом к retablo   позади алтаря, он все равно видит позолоченную деревянную резьбу: европейских херувимов и головы людей, а также гирлянды из местных фруктов, цветов и птиц.

Любовь к ярким краскам, к природе, радость жизни – вот что заставляет его наслаждаться мексиканским вариантом христианства: полное слияние туземного язычества со страстной, непоколебимой верой в Иисуса. Это не сухая, сдержанная религия европейского интеллектуализма с ее ненавистью к естественному миру. Нет. Мексиканцам присуща врожденная мудрость, духовная щедрость, и – как же это получше выразить – руки у них такие длинные, теплые и ласковые, что могут заключить в добрые объятия и этот мир, и следующий.

Да, так, пожалуй, близко к истине, думает Парада, поворачиваясь опять к прихожанам. И мне нужно суметь передать это в молитве.

Собор переполнен: хотя сегодня и четверг, но служит мессу сам архиепископ. И у меня, думает он, достаточно самолюбия, чтобы получать от этого удовольствие. Он пользуется огромной популярностью, это правда, он ходит к людям, разделяет с ними тревоги, мысли, трапезы. Вот уж насчет трапез, думает он, это точно. Он знает, что в городках, где он бывает, а он заезжает во многие, даже шутят: «Поставьте самый большой стул во главе стола: к обеду приедет архиепископ Хуан».

Он уже хочет положить гостию на язык верующего, преклонившего перед ним колени.

И тут у него под ногами подпрыгивает пол.

Именно это он и ощущает – прыжок. Потом еще один и еще, и наконец тряска становится непрерывной.

На рукав ему что‑то льется.

Опустив глаза, он видит, что из чаши, которую держит рядом с ним мальчик‑служка, выплескивается вино. Он обнимает мальчика за плечи.

– Иди первым через арки, – велит он, – на улицу. Выходят все. Спокойно, не толкаясь.

Епископ мягко подталкивает служку:

– Ступай.

Мальчик спускается с алтаря.

Парада остается на месте. Ждет, пока не выйдут из церкви, двигаясь плотной колонной, все прихожане. Сохраняй спокойствие, твердит он себе. Если будешь спокоен ты, то и они останутся спокойными. Упаси бог поднимется паника, люди затопчут друг друга, пытаясь выбраться на улицу.

И он стоит оглядываясь.

Оживают позолоченные животные.

Они подскакивают, мелко дрожа.

Кивают резные лица людей.

Как будто с чем‑то соглашаясь, думает Парада. Интересно, с чем?

Дрожат и обе башни собора.