|
Может, ее вера недостаточно глубока? (Может, какое‑то ее сомнение мешает действию milagro? ) Она сомневается в искренности веры Адана. И настоятельно уговаривает мужа посещать мессы чаще, молиться усерднее, еще больше жертвовать денег на церковь, беседовать с отцом Риверой, «открыть ему, что у тебя на сердце».
Чтобы порадовать жену, Адан отправляется на встречу со священником.
Ривера человек неплохой, пусть даже чуть глуповат. Адан сидит в кабинете священника, через стол от него, и говорит:
– Надеюсь, вы не поддерживаете Люсию в убеждении, будто недостаток ее веры мешает лечению нашей дочери?
– Конечно нет. Я бы никогда такого не сказал и даже не подумал.
Адан кивает.
– Но давайте поговорим о вас, – говорит Ривера. – Как, Адан, я могу помочь вам?
– Да у меня все хорошо.
– Наверно, вам нелегко.
– Жизнь – вообще нелегкая штука.
– А какие отношения у вас с Люсией?
– Все прекрасно.
Ривера делает умное лицо и спрашивает:
– А в спальне? Могу я спросить? Как супружеские...
Адан успешно скрывает усмешку. Его всегда смешит, когда священники, эти добровольные кастраты‑евнухи, рвутся давать советы по сексуальным вопросам. Это как если б вегетарианец предлагал приготовить для тебя барбекю. Тем не менее, очевидно, Люсия обсуждала их сексуальную жизнь со священником, иначе у этого человека никогда не хватило бы нахальства затрагивать эту тему.
Но дело в том, что и обсуждать‑то тут нечего.
Никакой сексуальной жизни нет. Люсия панически страшится забеременеть. А так как церковь запрещает контрацепцию, всякие противозачаточные средства, а она ни на капельку не отклонится от полного и всецелого подчинения законам церкви...
Адан уже сотни раз убеждал ее, что шансы опять родить ребенка с врожденным дефектом тысяча к одному, даже миллион к одному, но логики для нее не существует. Она знает, что он прав, но как‑то ночью со слезами признается ему, что ей невыносимо само воспоминание о той минуте в госпитале, когда ей сказали, когда она увидела....
Ей нестерпима даже мысль о возможности снова пережить такую минуту.
Люсия несколько раз поддавалась его уговорам – в безопасные дни, конечно, – но лежала как замороженная. Ужас и чувство вины, подумал Адан, не возбуждают.
Правда в том, хочется сказать ему Ривере, что для него это не важно. Он занят на работе, занят дома, и вся его энергия уходит на ведение бизнеса (своеобразный характер этого бизнеса никогда не обсуждается), на заботу об очень больной, имеющей серьезные физические недостатки девочке, и попытки найти лечение для нее. В сравнении со страданиями их дочери мучения из‑за отсутствия сексуальной жизни – сущие пустяки.
– Я люблю свою жену, – говорит он Ривере.
– Я всячески убеждал ее родить еще детей, – говорит Ривера. – Чтобы...
Ну довольно, думает Адан. Это уже оскорбительно.
– Отец, – перебивает он, – сейчас наша главная и единственная забота – Глория.
Адан оставляет на столе чек.
Идет домой и рассказывает Люсии, что разговаривал с отцом Риверой и беседа эта укрепила его веру.
Но верит Адан по‑настоящему только в цифры.
Ему больно наблюдать грустную веру жены в чудо, он понимает, что Люсия лишь с каждым днем причиняет себе все больше страданий. Адан знает наверняка: никогда не лгут только цифры. Он каждый день занимается цифрами, принимает важные решения, исходя из цифр, и знает, что математика верна для всей вселенной, а математическое доказательство и есть единственно верное.
А цифры говорят, что их дочери с возрастом будет становиться только хуже. И жаркие исступленные молитвы его жены остаются то ли неуслышанными, то ли безответными. |