Слоун засмеялся. Именно поэтому он и остановил на ней свой выбор.

– И вообще, если тебе есть о чем беспокоиться, так это о Мэгги. Она поднимет жуткий скандал – ведь это была ее любимая лампа.

– Такой же скандал, как из‑за передержанного жаркого?

– Это, друг мой, все равно что сравнивать прохладный летний ветерок с ураганом.

Они повернули головы навстречу приближавшимся шагам. Чарльз Дженкинс был таким же, каким он запомнился Слоуну, – огромным и несокрушимым, как скала, хотя сейчас рука его была на перевязи, а лицо в синяках украшали бинты.

– Я буду ждать возле джипа, – сказал Молья. – На этот раз ты от меня не отделаешься, потому что уж куда‑куда, а в вертолет меня больше не заманят.

– Но ты ж полетел: сумел преодолеть свой страх, – возразил Слоун.

– Ну да, – сказал Молья, поглядывая на крылатое чудовище. – Как я и говорил, не так страшен черт.

Слоун поднял глаза на Чарльза Дженкинса. Эти двое зрелых мужчин, оба с грузом прожитых лет, были навеки связаны событием, которое Слоун не желал помнить, а Дженкинс был не в силах забыть. Но, может быть, теперь все должно измениться, как для одного, так и для другого. И не так страшен черт, как выразился Том Молья.

– Это здесь его нашли? – спросил Слоун.

Дженкинс кивнул.

– Согласно следствию, здесь.

– Вы его знали?

Дженкинс кивнул:

– Да, я его знал.

– Что он был за человек?

Дженкинс оглянулся назад и, глядя на бегущий водный поток, задумчиво сказал:

– Хороший человек. Семейственный. Порядочный. Человек, который и жизни не пожалеет ради другого, если считает, что так надо поступить. Если вы, Дэвид, мучаетесь, считая себя виноватым, то не стоит: Джо не хотел бы этого. Я уверен, что он долгие годы чувствовал свою вину за то, что с вами произошло. Как и я. Но он, в отличие от меня, нашел в себе достаточно мужества, чтобы действовать. Вот почему он держал у себя папку. Я долго бился над загадкой, зачем ему это было нужно, но теперь я понял. Держать у себя вас он не мог. Это было бы слишком для вас опасно. И по этой же причине он не мог вас навещать. Но он хотел каким‑то образом сохранить связь с вами, если бы когда‑нибудь ему представился случай вас найти и рассказать, что с вами произошло и кто вы такой на самом деле.

Слоун почувствовал, как по щеке его скатилась слеза. Теперь он понял, что именно это и сделал Джо Браник.

Дженкинс вручил Слоуну толстую папку.

– Вначале там вложена записка. Джо предназначал ее вам. Надеюсь, она ответит на многие ваши вопросы.

Слоун взял папку.

– Вы можете мне рассказать, что произошло?

– А вы уверены, что хотите сейчас это выслушать?

Слоун повернулся и взглянул на Чарльза Дженкинса.

– Не знаю, хватит ли мне когда‑либо готовности, мистер Дженкинс. Но у меня нет выбора. Я ведь понятия не имею о том, кто я такой.

Дженкинсу было знакомо это чувство.

– Возможно, мы оба это поймем, – сказал он и начал свой рассказ.

Он прибыл туда, когда уже смеркалось, насквозь промокнув под дождем, потея во влажной жаре в своем тяжелом шерстяном пончо. Он примкнул к группе людей, шедших в деревню с запада, а войдя, увидел там толпу, насчитывавшую, как он быстро определил, человек семьсот, гораздо больше, чем они подозревали. Он высматривал в ней людей с оружием, но если там и были солдаты, он их не видел.

Деревня была затеряна в глуши. В нее вела пешая тропа, выбитая в охристой каменистой почве предгорий. Ближайшая проезжая дорога оканчивалась в двух милях оттуда, а учитывая ее не располагающее к езде состояние – десять миль сплошных камней и колдобин, – путь этот можно было приравнять к двумстам. Маленькие, без внутренних перегородок глинобитные хижины под тростниковой крышей приютились в густых и непроходимых джунглях, обступивших их со всех сторон и грозивших поглотить.