Женщина прекратила борьбу и больше не сопротивлялась, потрясенная или примирившаяся со своей участью. Медсен поднял нож.

Он услышал звук, который ни один солдат, прошедший Вьетнам, ни с чем не спутает и никогда не забудет, звук, который нес спасение в самые страшные минуты, – доносившиеся издалека, но быстро приближавшиеся треск и жужжание вертолета, летящего на полной скорости. Он взглянул в ночное небо, и его натренированный глаз различил среди неподвижных звезд движущиеся белые огоньки.

– Слишком поздно! – громко воскликнул он; он почти кричал, и в этом крике был вызов. – Опоздали!

83

Том Молья сосредоточил все внимание на приборной доске, стараясь не смотреть в иллюминатор и не думать о том, как высоко они над землей. Его до костей пробирал озноб, тело немело, как в тот день, когда он, подняв трубку, услышал голос матери, сказавшей, что умер отец. По вискам и под мышками ручьями тек пот. Он болтал, стараясь отвлечь себя разговором, оттягивая тот момент, когда, как он узнал, ему все равно придется посмотреть вниз и указать пилоту ту прогалину, где было найдено тело Джо Браника.

Чарльз Дженкинс съежился на заднем сиденье рядом с Алекс Харт; судя по всему, великан испытывал боли. Брюер заверил его, что будет послана подмога, но первыми должны прибыть они с Мольей.

– Сколько еще осталось? – Молья говорил в микрофон рации, закрепленной у него на голове, говорил громко, перекрикивая жужжание лопастей и гудение мотора. Он старался держать себя в руках. Когда Дженкинс сказал ему, что им придется лететь на вертолете, он чуть не упал в обморок.

Пилот посмотрел на свои приборы.

– Минут шесть, наверное.

– А если этого комарика подхлестнуть?

– Тогда минуты четыре.

– Давай.

Молья опять обратился к Дженкинсу:

– Чего я никак не могу понять, это почему ЦРУ так вплотную занялось этим мальчишкой. Что может мальчик? Господи, мой сынишка, так того не заставишь в темноте и собаку вывести.

Ответ Дженкинса прозвучал гулко, как бывает в наглухо закрытой со всех сторон машине:

– Он был не просто мальчик, детектив. Деревенские считали, что он гораздо больше, чем просто мальчик.

– Гораздо больше, это как?

– Наделенный особой силой. Силой, что вырвет мексиканских бедняков из тисков нужды, освободит их от многовекового гнета. Что это мальчик, отмеченный Господом.

– Они верили в ребенка?

– Вы не были там. Вы не знаете, как все происходило. Вы не наблюдали это своими глазами, как наблюдал я. Не пережили этого. Не ощущали всем мозгом, всей душой.

Молья обернулся и во все глаза уставился на великана. Несмотря на свои внушительные габариты, человек этот обладал мягкостью, был добр и искренен.

– Всем мозгом и всей душой? Вы поверили в него?

– Не знаю, во что я в конце концов поверил. – Дженкинс приложил руку к сердцу. По‑видимому, жест этот был бессознательным. – Но было похоже, будто погружаешься в теплую ванну, вода омывает тебя, уносит прочь от всех твоих забот, и единственное, чего ты хочешь, это слушать его слова. Поверил ли я? Не знаю. Знаю только, что после всего, чему я был свидетелем во Вьетнаме, мне хотелось поверить. Хотелось ощутить спокойствие и довольство, которые, как казалось, нес этот голос. И именно тогда я пришел к пониманию того, что не так важна истина, как важны вера людей в некую истину и желание их действовать во имя ее. Он умел этого добиваться. Независимо от того, как он это делал, он это делал, у него был этот особый дар. И волновало нас не то, как воспользуется своим даром он сам, а как воспользуются им другие.

– И потому Пик отдал приказ его убить?

Дженкинс кивнул.

– Основываясь на том, что я изложил в моих донесениях.