– То, что я делал, – сказал он, стоя спиной к Слоуну, – я делал потому, что это как нельзя лучше отвечало интересам моей страны. Наши вооруженные силы по всему миру были настороже ввиду угрозы на Ближнем Востоке, который вот‑вот готов был взорваться. Нашим военным кораблям в Индийском океане и Персидском заливе грозила постоянная опасность.

Пик отвернулся от окна и встретился взглядом со Слоуном. Его небрежно‑высокомерная манера не могла скрыть того, что изобличало тело. Синие глаза его казались усталыми, и знаменитая лучезарность его взгляда словно потускнела, под глазами обозначились темные мешки. Кожа обвисла, и щеки горели румянцем, какой бывает от повышенного кровяного давления.

Гнев и горечь, гнездившиеся в глубине души Слоуна, при виде этого гордого высокомерия вспыхнули, он ощутил язвящую боль. Отложив папку, он встал.

– То, что вы делали, – сказал он голосом не громче шепота, – называется убийством – убийством ни в чем не повинных женщин и детей.

Пик закусил губу, но продолжал:

– Я отдал приказ, потому что последствия в случае, если б я воздержался от этого, перевесили бы последствия моего приказа.

– Вы отдали приказ, чтобы спасти свою политическую карьеру.

– Если б разразилась революция, то ни в чем не повинные женщины и дети могли бы пострадать.

– Они и так пострадали.

– Бывают времена, когда ради блага страны, ради многих надо пожертвовать несколькими. Как правило, я этому не следую. И не я это выдумал. Но моей задачей было не допустить никаких препон на нашем пути к мексиканской нефти. Я только исполнял свою работу, свой служебный долг.

В голове Слоуна пронеслись слова, сказанные им матери Эмили Скотт, и он почувствовал стыд.

Пик обошел массивное кресло, опираясь на его спинку, словно удерживая тем равновесие.

– Я не могу изменить того, что было сделано тридцать лет назад, мистер Слоун.

– Разумеется. Но что случилось неделю назад, изменить вы могли.

– Вы не знаете того, что знаю я, того, что я знал и раньше. Вы не сидите в моем кресле. Вы не имеете права меня судить.

– Ошибаетесь, – сказал Слоун. – Сегодня вечером я как раз сижу в вашем кресле. И потому сужу вас.

Пик поднес ладони к губам и наклонил голову, словно в беззвучной молитве.

– Эти переговоры важнее наших разногласий. У нас есть возможность уменьшить, а в перспективе и искоренить нашу зависимость от ближневосточной нефти и покончить со всеми сопряженными с этим проблемами.

– Не выйдет, мистер Пик. Ваше прошлое в конце концов нагнало вас, и на сей раз вам не убежать, и отец ваш вас не спасет. И отдать спасительный приказ вы тоже не сможете. Вы в западне. Вы рассердили ОПЕК, и если вы не вернете нефтяным компаниям мексиканский рынок, они вас изничтожат. Пути к отступлению у вас нет. Вам надо присутствовать на саммите, иначе вы лишитесь своего поста. Но в данный момент это наименьшая из ваших трудностей.

Пик допил бренди, сделав последний глоток.

– Охраны там будет больше, чем когда‑либо. Этому человеку и на милю не приблизиться к Белому дому.

– Если б вы и вправду так считали, я сейчас не вел бы с вами беседу.

Кадык Пика дернулся как поплавок.

– И вам известно, кто он, этот Эль Профета?

Слоун не ответил.

– Вы что‑то хотите за это?

– Право, не много. По сравнению с тем, что поставлено на карту. Вы разрушили мою жизнь. Я собираюсь разрушить вашу. Бывают времена, когда ради блага страны, ради многих надо пожертвовать несколькими. Я тоже, как правило, этому не следую, мистер Пик. Условия я вам изложил.

Пик покачал головой.

– Я этого не сделаю.

Слоун повернулся и направился к двери.

– В таком случае завтра к полудню вас не будет в живых.

88

В десять утра Розовый сад согрело теплое солнечное сияние.