А ещё из памяти никак не желали уходить его прикосновения, объятья и поцелуи. И глаза. И улыбка… Дырку надо мной в небе, как же хороша была его улыбка! Я отдавала себе отчёт в безнадёжности всех этих мечтаний и в том, что теперь это — дела прошедшие. Но забыть не могла. Рунары, как правило, однолюбы, и этот землянин ненароком прихватил моё сердце с собой. Кажется, в тот самый момент, когда неожиданно поцеловал меня на прощание. Глупое, глупое женское сердце, радостно прикипевшее к почти незнакомому человеку…

Впрочем, на фоне перспективы расставания с моим малышом остальные печали и проблемы попросту меркли.

Но я сумела. Переступить через себя, оставить Яра на попечение монахинь и улететь домой.

Дома меня встретили с радостью, удивлением и некоторым недоверием: из моей группы никто больше не вернулся, со всеми ними была потеряна связь, и судьба их не вызывала сомнений. Своему командиру я рассказала всё прямо и честно; и то, что поведал мне Зуев, и то, что произошло со мной, включая Зов иллурцев и оставленного ребёнка. Умолчала только о внезапно случившейся влюблённости, но до неё Ируну-Шаан не было никакого дела.

Совсем всё я рассказала только отцу, единственному родному мне существу в этой галактике. Мама умерла родами, когда мне было всего пять лет, и мой братик умер вместе с ней, не успев появиться на свет. А папа… папа тоже был однолюбом. Он понял меня лучше, чем мог бы кто-либо, и не осуждал. Впрочем, у нас никогда не осуждают чьи-то искренние чувства.

Долгое время прожив среди людей, привыкнув к ним и их морали, а теперь окунувшись в привычные с детства, но подзабытые реалии, я, кажется, окончательно поняла разницу между нами. И причину, по которой у нас не было никаких шансов в противостоянии с ними на поле разведки.

По сравнению с ними мы действительно были… зверушками. Не в пренебрежительно-уничижительном смысле, а в прямом, поведенческом. Мы гораздо ближе к животным, чем они. Они легко врут, легко и невероятно правдоподобно изображают любые эмоции, они сдержанней, логичней и рассудительней. А мы — легко и с удовольствием поддаёмся чувствам, сиюминутным порывам, гораздо эмоциональней и открытей. Я на фоне среднестатистического рунарца — образец сдержанности, рассудительности и хладнокровия.

Не знаю, что бы со мной было, если бы не поддержка и забота отца. Я плакала, рвалась куда-то бежать, страшно скучала и не могла спать. А он, временно оставив ради меня работу, неотлучно был рядом, утешал, уговаривал, тенью ходил за мной, особенно первые пару дней. Ночью сидел рядом, и тихо мурлыкал колыбельную, под которую я засыпала в детстве. Я опять плакала, забывалась нервным обрывочным сном, вскидывалась — и опять находила его возле себя.

Через пару шагов я не то чтобы успокоилась, но немного пообвыклась и пришла в себя, так что отец смог выйти на работу. Настойчивая, упрямая боль остервенело грызла меня изнутри, но с ней тоже оказалось возможным смириться и терпеть. Правда, назвать это жизнью я бы не смогла; но, по крайней мере, я была вполне адекватна и способна контактировать с внешним миром без проблем как для него, так и для себя. И позволила себе надежду, что я когда-нибудь сумею побороть и это. Хотя всерьёз поверить в такой исход не могла.

Ещё за это время я пришла к очень важному выводу: чтобы не сойти с ума и не захлебнуться в этом море однообразной и безнадёжной тоски, мне нужно было на что-то отвлечься, занять себя каким-нибудь делом. Желательно — муторным, нервным, трудным, отнимающим все силы и время, и не оставляющим времени думать о собственных проблемах.

День ушёл на поиски, раздумья и совещание с отцом, ещё день — на оформление трудоустройства, а к концу третьего шага на родной планете я вышла на новую работу. Младшим помощником в исследовательский комплекс, в котором работал отец.

Наверное, с моей квалификацией и способностями я могла найти другую работу, и вариантов имелась бы масса, но на данном этапе избранный путь полностью меня устраивал.