Хотя, конечно, история с Рури побила все рекорды и в этом вопросе. В смысле, по части накладок и последствий.

Рури-Рааш

О том, что жизнь любит пошутить, и порой делает это весьма жестоко, я знала не понаслышке. Вернее, до знакомства с истинным лицом, а не с маской Семёна Зуева, думала, что знала; но время показало, насколько это было самонадеянно и наивно, и насколько я недооценивала её чувство юмора. Показало наглядно, на примере, и очень, очень больно.

К каким результатам привело меня воздействие Зова, я поняла очень быстро. Гораздо сложнее было понять, как действовать дальше, но этот вопрос решился почти сам собой случайным образом.

На описание того странного места, монастыря, я наткнулась нечаянно, изучая содержимое корабельного компьютера, и посчитала такой вариант самым подходящим. Потому что убить ребёнка я бы просто не смогла, обращаться к нормальным медикам было опасно, — меня бы легко и без проблем нашли, — обращаться к нелегальным попросту страшно. Путь домой до появления малыша на свет был мне заказан: надо было сначала выяснить, что он из себя представлял.

А здесь всё было хоть и очень странно, но довольно мирно. Эти серьёзные, тихие и молчаливые женщины мне даже понравились. Главное, у них имелось в наличии нужное медицинское оборудование, и несколько из них даже имели медицинское образование.

В нашем мире рождение ребёнка, особенно ребёнка здорового, — это, наверное, самый большой праздник. Вот только мне при виде этого крошечного человечка хотелось плакать, и справиться со слезами не было никаких сил. Случилось то, чего я боялась больше всего: он действительно оказался человеком. Для него Рунар был смертельно опасен, а для меня было опасно оставаться на человеческих территориях, и не вернуться домой я не имела права.

Мой малыш, мой мальчик, мой Яр, — как я про себя, выяснив пол, называла его ещё в утробе, — не мог остаться со мной.

Я никогда не думала, что может быть так больно, когда на первый взгляд болеть совершенно нечему. Держала его на руках, не могла отвести взгляд и глотала слёзы. Крошечная, тёплая, такая хрупкая жизнь, так нуждающаяся во мне, — а я должна была его бросить. Предать, забыть, выкинуть из головы и никогда больше не видеть. Больно, горько, страшно, гадко; но других вариантов я просто не видела. И надеялась только, что среди людей ему будет лучше, что люди о нём позаботятся.

Впрочем, причём тут — люди? Стоит быть откровенной, один-единственный вполне конкретный человек, его отец. Я не могла всерьёз поверить, что Зуев согласится взвалить на себя груз совершенно ненужной ему ответственности за явно нежеланного ребёнка, но отчаянно на это надеялась. Мне было бы гораздо спокойней, если бы всё сложилось именно так.

А ещё очень хотелось, чтобы хотя бы эта маленькая частичка меня всегда была с ним рядом.

Я очень быстро и неожиданно легко смирилась, что никогда не смогу забыть этого человека. И дело было не в моей проклятой физиологии, и даже не в ребёнке; в нём самом. Зуев был слишком… всё слишком. Слишком сильный, слишком необычный, слишком настоящий и слишком яркий как личность. Со всем его цинизмом, расчётливым профессионализмом, непредсказуемостью, с этими постоянными насмешками и железной волей, он был самым удивительным из всех разумных существ, кого мне доводилось встречать.

А ещё из памяти никак не желали уходить его прикосновения, объятья и поцелуи.