Шивон услышала, как дверь в туалет отворилась, потом кто‑то негромко постучал в дверь кабинки.

– Шивон? Ты тут?…

Она узнала голос. Это была Дилис Джеммиль, молодая женщина‑констебль.

– Что случилось, Дилис? – спросила она.

– Ты не забыла – сегодня у нас вечеринка?…

Вечеринка, о которой шла речь, представляла собой регулярный девичник, в котором принимали участие четыре‑пять девушек‑констеблей. Шивон была чем‑то вроде почетного члена этого маленького общества любительниц громкой музыки, сплетен и водочных коктейлей на стойке бара – единственной женщиной‑детективом, которую туда приглашали.

– Не знаю, смогу ли я, Дилис… – проговорила она.

– Ну, постарайся!

– Не знаю, – повторила Шивон. – В следующий раз я обязательно приду, договорились?

– Конченый ты человек, – сказала Дилис и ушла.

– Надеюсь, что нет, – пробормотала Шивон и встала со стульчака, чтобы открыть дверь.

Ребус стоял напротив церкви на противоположной стороне улицы. Он успел съездить домой и переодеться, но сейчас никак не мог заставить себя войти внутрь. Пока он так переминался с ноги на ногу, к церкви подъехало такси, и из него вылез доктор Керт. Задержавшись на тротуаре, чтобы застегнуть пиджак, он оглянулся и заметил Ребуса.

Церковь была маленькой и скромной – как и хотел Конор Лири. Он сам не раз говорил об этом во время их с Ребусом долгих бесед. «Быстро, просто и без соплей, – заявлял Лири. – Вот какими должны быть мои похороны». Но «просто» не получилось… Ребус сомневался и в том, что получится «быстро». Отпевать Лири приехал сам архиепископ, с которым старый священник когда‑то учился в Шотландском богословском колледже в Риме; с ним прибыло несколько десятков священников и служек, которые уже вошли в церковь.

Керт застегнул последнюю пуговицу и зашагал через улицу к Ребусу. Тот отшвырнул сигарету и засунул руки в карманы. На рукаве у него остался серый след от пепла, но он не стал отряхиваться.

– Подходящий день для похорон, – сказал Керт вместо приветствия и поглядел на небо, затянутое свинцово‑серыми облаками. Они были такими низкими и плотными, что даже на улице трудно было избавиться от ощущения, будто находишься в тесном и Душном помещении. Ребус машинально провел рукой по шее сзади и почувствовал, что волосы на затылке стали влажными от пота. В такие дни Эдинбург превращался в город сплошных стен и становился похож не то на склеп, не то на тюрьму.

Доктор Керт поправил манжету, вытянув ее из рукава ровно на дюйм, так что стала видна серебряная запонка с пробирным клеймом. Костюм у него был темно‑синим, рубашка – белой, галстук‑черным. Из‑под брюк высовывались мыски начищенных черных туфель. Впрочем, Керт всегда одевался безупречно, и Ребус невольно подумал, что рядом с доктором сам он выглядит чуть не оборванцем. Его собственный костюм – самый лучший, который Ребус надевал по всяким официальным поводам, – был изрядно поношен. Брюки уже не сходились на поясе, и ему пришлось основательно втянуть живот, чтобы застегнуть крючок. Застегивать пиджак Ребус не стал и пытаться – и так было ясно, что в самое ближайшее время ему придется идти в «Остин Рид», где шесть или семь лет назад он покупал этот костюм. Правда, за последние пару лет Ребус получил немало приглашений на свадьбы и на крестины, но каждый раз дело как‑то обходилось без особого парада.