– И что вы будете делать дальше?

– Пожалуй, когда приедем в Эри, поговорю с Дядюшкой Элом, чтобы перевел меня в женский спальный вагон.

– А до того?

– А до того поживу в гостинице.

– А к родным вернуться не хотите?

Она медлит с ответом.

– Не хочу. Да и едва ли они меня примут.

Мы умолкаем, опираясь о стену вагона и не разнимая рук. Где‑то через полчаса она засыпает, голова ее соскальзывает ко мне на плечо. А я не сплю, всем телом ощущая ее близость.

ГЛАВА 19

– Мистер Янковский, пора!

Голос приближается, и я открываю глаза. Надо мной, на фоне потолочной мозаики, склоняется Розмари.

– Что? Ну да, – отвечаю я, приподнимаясь на локтях. Меня буквально распирает от радости, ведь я помню не только о том, где нахожусь и кто она такая, но и о том, что сегодня я иду в цирк. Может, у меня было просто временное помутнение разума?

– Постойте‑ка, мистер Янковский, сейчас я подниму изголовье. Вам не нужно в уборную?

– Нет, но я хочу надеть свою лучшую рубашку. И галстук‑бабочку.

– Галстук‑бабочку! – присвистнув, она откидывает голову и хохочет.

– Да, галстук‑бабочку.

– Боже мой, боже мой, какой вы забавный! – восклицает она, направляясь к моему шкафчику.

Когда она возвращается, я уже успеваю расстегнуть на своей рубашке три пуговицы. Не так уж и плохо для скрюченных пальцев. Я весьма доволен собой. Душа и тело готовы к делу.

Сняв не без помощи Розмари рубашку, я принимаюсь разглядывать свой тощий костяк. Ребра торчат, на груди осталось несколько седых волосков. До чего я похож на борзую – кожа да кости. Розмари помогает мне попасть руками в рукава свежей рубашки и, склонившись надо мной, подтягивает концы галстука‑бабочки. Отступив на шаг, она склоняет голову и еще раз поправляет галстук.

– Однако, скажу я вам, мне нравится этот галстук‑бабочка! – говорит она, одобрительно кивая. Какой у нее глубокий и ласковый голос, какой он лиричный. Так бы и слушал весь день напролет. – Хотите взглянуть?

– Надеюсь, вы повязали галстук ровно?

– Да, конечно.

– Тогда не хочу. Что‑то разлюбил смотреть в зеркало, – бормочу я.

– А по‑моему, вы просто красавец, – говорит она, уперев руки в боки и окидывая меня оценивающим взглядом.

– Да ладно вам, – отмахиваюсь костлявой рукой я.

Она вновь смеется, и ее смех греет меня словно вино.

– Ну что, подождете своих здесь, или вывезти вас в вестибюль?

– А во сколько начинается спектакль?

– В три, – отвечает она. – А сейчас два.

– Тогда в вестибюль. Когда они приедут, не хочу терять ни минуты.

Розмари терпеливо ждет, пока я, скрипя костями, пересяду в кресло‑каталку. Когда она вывозит меня в вестибюль, я вцепляюсь руками в колени и принимаюсь нервно поигрывать пальцами.

В вестибюле уже полно народу, кресла‑каталки выстроены в ряд перед сиденьями для посетителей. Розмари ставит мое кресло в самом конце, рядом с Ипфи Бейли.

Ипфи сильно горбится, остеопороз пригнул ее голову к коленям. Ее седые волосы похожи на пух, но кто‑то – явно не сама Ипфи – уложил их в прическу, чтобы скрыть проплешины.

Неожиданно она поворачивается ко мне, и лицо ее оживляется.

– Морти! – восклицает она, вытягивая вперед тощие пальцы и хватая меня за запястье. – О, Морти, ты вернулся!

Я отдергиваю руку, но она не отцепляется, а тащит меня к себе, невзирая на мое сопротивление.

– Сиделка! – кричу я, вырываясь.