Василий помялся.

— Еще хочу спросить — не обидишься?

— Как же мне на сына обижаться? В бою не осрамил фамилию, честь боярскую не уронил — спрашивай.

— Вот когда ты к нам, к десятку через сечу пробивался, видел я краем глаза, что ты огонь с руки метал. Горели ведь те татары, живьем горели, вместе с лошадьми. Это что, тоже хитрость?

Опа-на! Заметили в десятке все же! А может быть, и ратники из других десятков — тоже? Разговоров пока на эту тему я не слышал — в бою каждый был занят своим делом, и не до того было, чтобы на занятные вещи зенки таращить.

— А нету хитрости, Василий. Сам не ведаю, как это получилось. Зол на татар был очень, да видно — Господь был па нашей стороне, помог.

За тебя волновался, быстрее пробиться хотел, вот с руки огонь и сорвался.

— За мной весь десяток присматривал, как за маленьким, — обиженно сказал Василий.

— А как ты хотел? Чтобы я тебя, неопытного, к татарам в пасть одного бросил? Нет! Когда я был молодым и неопытным, за мной тоже присматривали, опекали. То ведь не трусость — все боятся, даже не одну сечу пройдя. Наберешься опыта — поймешь. Это твой первый бой был, и для меня, как для отца, главное, что ты не струсил и жив остался.

— Я уж подумал, что ты во мне сомневаешься. Прости за глупые мысли, отец.

— Ничего, повоюешь немного, хлебнешь лиха по самое горло — на многое по-другому смотреть станешь. Еще придет твое время; сначала десяток водить будешь, а потом и воеводой в полку, а то и повыше бери. Ты сейчас учиться должен ратному делу — ну, вроде как подмастерье, потому новиком и называешься.

Мы вернулись к костру. Десяток уже спал, улеглись и мы.

А проснулись все одновременно — хлынул дождь, перешедший в ливень. Вымокли все мгновенно.

Вскоре ливень прекратился, и всходившее солнце осветило паривший от влаги луг и наше промокшее насквозь воинство. Малюсенькая речушка от избытка воды вздулась, мутный поток нес щепки, мусор, и переходить ее вброд сейчас было рискованно. Ноги разъезжались по мок- рой траве, под сапогами чавкала грязь. По такой погоде татары точно не нападут — хоть это радовало. Однако дозоры я все равно выставил — не ровен час, татары наскочат.

Надо было обсушиться и покушать. С трудом удалось развести костры — дерево намокло и больше дымило, чем горело. Ратники сушили тряпками оружие и кольчуги, протирали их салом. В тепле и сырости ржавчина появлялась на глазах.

После полудня солнце грело по-летнему, и грязь стала подсыхать. Приехал — не прискакал, а именно приехал — дозорный. Конь его был забрызган грязью по брюхо, и сам дозорный был в грязи и пятнах крови. Он свалил на землю пленного татарина, что лежал у него до этого поперек седла лошади. Татарин застонал и заругался сквозь зубы.

— Где взяли?

— За холмами, верстах в трех отсюда. Двое их было. От своих отбились или заблудились — мы так и не поняли. Одного лучник наш снял, а этот дрался, как бешеный, Гришку Косого в руку ранил. У, собака!

Ратник пнул пленного сапогом.

Я поднялся, подошел к крымчаку.

— Кто такой?

В ответ татарин лишь сплюнул.

— Говорить, значит, не будешь?

Молчание.

— Может, языка не знаешь? Эй, кто знает татарский?

Подошел старый седой воин.

— Я понимаю, в плену у них два года провел.

— Спроси его — сколько их и куда направляются?

Воин заговорил по-татарски. Пленник сморщился, как будто лимон раскусил, заругался. Ругань была понятна и без перевода.

Убить его или отправить в стан князя? Отправлю-ка я его к Трубецкому. Там есть мастера, быстро язык развяжут. А не будет надобен — и там повесить могут.