Я бросил взгляд направо — в глубине дубравы маячили татарские кони, а может, и засаду там держали — под «притворное бегство», если лучным боем не удастся конницу Плещеева опрокинуть и рассеять.

Во мне закипала злость: «А на обе стороны повоюйте теперь, или — кишка тонка?»

Я повернулся к своим:

— Передайте дальше: разворачиваемся в цепь, все делаем тихо, никакого шума и криков.

И добавил для Федора, что был рядом: | — Останется до татар сотня шагов — делаем короткую остановку и стреляем из мушкетов. Потом — сабли наголо и вперед.

Ринулись мы молча вперед, и оставалось уже не больше пары сотен шагов, как заметили нас татары, завыли, завизжали и стали разворачивать коней. Да поздно уже.

Я поднял руку. Мы на миг приостановились, Десяток вскинул к плечу мушкеты — залп! Все заволокло едким дымом. А хлопцы уже — мушкеты за плечо, рванули сабли из ножен и — «Ура- а-а!» Чего уж после залпа молчать? Десять мушкетов сделали свое дело. Заряжены они были крупной — на волка — картечью. Почитай, в итоге получили татары пулеметную очередь на всю ленту…

Корчились на земле сбитые с седел татары, бились в агонии лошади.

Мы со свежими силами врубились во вражью массу. Денисий с конниками отрезал заметавшимся задним бойцам татарского отряда

пути отхода. Его всадники секли крымцев из луков и саблями, топтали падавших наездников. В ход шли и копья. Дюжий молодец слева от меня приподнял на копье неудачливого всадника, мгновение — и вот он на земле, с выпученными глазами и широко открытым ртом хватает воздух. Я работал обеими руками — зря, что ли, учился у двоерукого воина, татарина Сартака? Сабли жадно чавкали и брызгались кровью, рубя татарское тело. В таком месиве руководить боем уже нельзя — только рубить, рубить, колоть, резать… Я лишь успевал время от времени бросать взгляды налево — на Василия. Как он там, не требуется ли помощь?

Дрогнули татары, оказавшись между молотом и наковальней. И рады бы уйти, да некуда. Впереди — вологодцы, сзади — мы.

Прыснули они в стороны, уходя из-под удара поодиночке, малыми группками стали убегать, нахлестывая коней.

Были и те, что остались на лугу, только продержались они недолго. Посекли мы их всех. Дольше всех держался их мурза со слугой или телохранителем. Лихо работал он саблей и не одного нашего ратника уже ранил. Церемониться с ним я не стал, вытащил пистолет и элементарно всадил ему пулю в бок. Завалился мурза на шею коню, отчаянно завизжал слуга, соскочил с лошади, подбежал к господину, увидел, что он мертв уже, и сам бросился грудью на копья русские.

Подскакал Федор, осадил поводья коня, и тот передним копытом наступил на упавший бунчук, вмял его в раскисшую после дождя землю. Не реять ему более над землей русской…

А ко мне уже выезжает воевода вологодский Плещеев. На землю соскочил с коня, руки простер для объятия. И я спрыгнул с седла, обнял земляка.

— Ну, боярин Михайлов, выручил. Думал уже — сомнут. Едва утром встали, как из-за леска басурманы выскочили. Не все мои ратники и кольчуги успели надеть.

— Так ты что — и дозоров на ночь не выставил? — удивился я.

— Думал — дождь, грязь — не нападут.

Я покачал головой. Обернулся — вокруг знакомые по прежним походам вологодские ратники.

— Боярин, наших много полегло?

— Кто их считал? Бой-то только закончился.

— Ну — тогда бывай, удачи тебе! Мне на свою позицию надо возвращаться, пешцы там остались, лагерь не укреплен. Как бы не случилось чего. Мы теперь соседи, будешь мимо ехать — заезжай.

Мои конники заканчивали перевязывать Раны. Не обошлось и без потерь.