Когда стало известно о том, что Михаил, тот мужчина, которому Катя ответила согласием на предложение руки и сердца, был схвачен и доставлен в Петропавловскую крепость, она не сразу бросилась сломя голову выручать жениха. Девушка копалась в себе и искала те эмоции, которые испытывала к Михаилу. И всё же возобладало желание прийти на выручку вероятному мужу, который своим арестом резко уменьшал вероятность свадьбы. А ожидание оного мероприятия захватило в голове у девушки уже почти все мысли.

После разговора с княгиней Оболенской, девушка решила бороться за своё счастье. Бороться, победить, а потом… После она хотела высказать этому Сперанскому абсолютно всё. Отчитать за то, что он подставил отца, что общество, прознавшее о помолвке, причём не зная её особенностей, смотрит на девушку, как на жертву, и сочувствует. А Екатерине такое сочувствие не нравится. Она многое выскажет, может и «подарит» пощечину Михаилу, или… Девичье сердце такое переменчивое…

— Ещё раз давайте рассмотрим все обстоятельства. Мне нужно понимать, зачем так скоро меня вызвал на аудиенцию его величество, — потерев вески и закатив глаза от усталости, продолжил разговор Вяземский.

— Меня вызвали в Правительствующий Сенат две недели тому… — начал вновь повествование Цветаев.

Лев Алексеевич Цветаев был не только официальным заместителем Сперанского, он, недавнишний выпускник Московского университета, являлся доверенным лицом Михаила Михайловича. Цветаев был уже многим обязан Михаилу Михайловичу Сперанскому, который ходатайствовал через Державина, одного из попечителей университета, чтобы Лев Алексеевич получил золотую медаль по окончании обучения. Жизнь казалась сказкой. Получить сразу такую практику, как в Уложенной комиссии, и просто взлёт в чинах — это мечта любого вчерашнего студента. Поэтому Цветаев решил полностью поддерживать Сперанского и надеяться, что ситуация образуется. Иначе карьера резко пойдёт на спад.

— Донос на Сперанского был… и на Куракина Алексея Борисовича… — задумчиво сказал Вяземский, озвучивая главную информацию. — Ваш коллега господин Лев Алексеевич Тимковский и написал поклёп. Обвинения чуть ли не в подготовке к свержению государя. И думаю, что Михаил стал жертвой больших интриг.

— Бред, — прокомментировала княгиня Оболенская. — Не столь великая фигура наш неудавшийся зять, чтобы думать о больших свершениях. Что с того, что его арестовали, до придворной камарильи?

— Тётушка! Уймитесь! За такие ваши слова и нас могут привлечь! — раздражённо сказал Вяземский.

— Я-то уймусь. Но, хвала Петру Великому, который выпустил женщин из тюрьмы, коей был домострой, не стоит недооценивать и возможности женской протекции. Аннушка Лопухина, как говорят, лишком наделена сочувствием и весьма сердобольная дама. У меня есть, кого попросить при дворе о внимании фаворитки, — сказала Оболенская.

— Это, безусловно, в помощь. Но нам всё же проще выждать, не вмешиваться. Кто его знает, что было в доносе, — вновь проявил сомнение Вяземский, но, встретив решительные взгляды двух дорогих для него женщин, продолжил размышлять. — Куракины не помогут, кто ещё может за Сперанского замолвить слово?

— Мог Державин Гаврила Романович, но… — Цветаев не договорил, а Вяземский и сам догадался, почему замолчал Лев.

Державин, действительно, прибыл в Петербург сразу следом за Сперанским. Казалось, что он ринулся на выручку, но это было не так. Гавриле Романовичу было важно разобраться в причинах то ли ареста, то ли простого вызова Сперанского в столицу. И вот, когда Державин стал интересоваться судьбой своего гостя и, возможно, того человека, коего и другом назвать можно, сенатор и признанный поэт встретился с непробиваемой стеной.