|
И вот, когда Державин стал интересоваться судьбой своего гостя и, возможно, того человека, коего и другом назвать можно, сенатор и признанный поэт встретился с непробиваемой стеной. Долбить в стены Державин не желал. Гаврила Романович не смог бы оставаться недалеко от вершины власти, если бы вёл себя импульсивно и лез на рожон. Аккуратность в интригах позволяла ему быть и для власти приемлемым, и для тех, кому власть немила, оставаться своим человеком. Но вот добиваться, к примеру, аудиенции у императора, чтобы открыто просить за Сперанского, он не собирался.
Поэтому, когда некий казак Северин Цалко прибыл к Державину с письмом от арестованного, отослать которое, между прочим, стоило больших денег, Гаврила Романович даже не стал встречаться с человеком Сперанского. Ну, а Цветаева принял, тут пришлось Державину откровенно признаться, что не будет помогать Михаилу Михайловичу. Всё так, но Державин всё же собирался действовать, но тихо, не привлекая к себе внимания. По крайней мере, Сперанский — интересный молодой человек с большими знаниями и просто феноменальной способностью зарабатывать деньги. Гаврила Романович посчитал, что такой соратник ему не повредит, если только удачно сложится с освобождением и реабилитацией честного имени. Державин никому не скажет, что пытается не только наладить связь со Сперанским, выйдя на своего давнего знакомого, коменданта Петропавловской крепости, но и через сенаторов создаёт общественное мнение о том, что Михаил Михайлович Сперанский — порядочный человек. Вот только делает он это, словно, исподтишка, медленно и осторожно. — Я не говорил сперва, но господин Сперанский, на случай его опалы… — замялся Цветаев. — Ну же! — потребовал Вяземский. — Я отдал в публикацию два вирша под именем Надеждина и ещё один научный трактат, — нерешительно признался Лев Алексеевич. — Они не могут быть не замечены государем и обществом, даже при дворе. Это создаст к теме ареста лишнее внимание. — Дайте прочитать вирши! — не выдержала Катя и под строгим взглядом отца даже не попросила Цветаева, а потребовала. Коллежский советник и тот, кому Сперанский доверился, попросил прощения, вышел из комнаты и уже скоро принёс несколько листов бумаги. — Сижу за решёткой в темнице сырой. Вскормлённый в неволе орёл молодой… — начала читать княгиня Оболенская, которая перехватила листы у своего племенника Андрея Ивановича Вяземского [А. С. Пушкин «Узник». Полное стихотворение см. в приложении]. — Да этот вирш, скорее, вызов, чем спасение. Смело, даже слишком. Но, да, сострадание у некоторых людей он вызовет. А ещё у читателя возникнет много вопросов о справедливости, — озвучил свои размышления Вяземский. — Горит восток зарёю новой. Уж на равнине, по холмам грохочут пушки… — с нетерпением, сразу после того, как было продекламировано стихотворение «Узник», Оболенская стала читать иной вирш. — … и за учителей своих заздравный кубок подымает [отрывок из поэмы А. С. Пушкина «Полтава», см. по ссылке https://www.chitalnya.ru/work/3422985/]. В комнате установилась тишина. Каждый думал о своём. Катя мило улыбалась, внутренне убедившись, что всё-таки правильный выбор она сделала, когда сказала Сперанскому «да». Девушка даже позабыла, что её жених нынче может быть и преступником. Быть дамой сердца пиита, того, который настоящий и публикуется — это мечта почти любой девицы. Вяземский не хотел признаваться, но он испытывал восхищение. Нет, не потому, что настолько понравился вирш про Полтавское сражение. Он поражался хитрости и коварству своего вероятного зятя. «Чувствует, стервец, какие времена нынче», — думал Андрей Иванович. — «Описание императора Петра и Полтавскую битвы — очень сильный шаг. |
