В таком случае должен сработать аппарат принуждения. А что есть в наличии у власти из силовых органов? Сперва нужно бы сказать, чего нету — тайной службы и своего условного Шешковского, упоминание имени которого уже приводило в порядок помыслы любого дворянина. Нынче есть полицмейстерский аппарат, крайне недостаточный, чтобы даже расследовать преступления, если только преступник не пойман с поличным.

Или гвардия? Так Павел совершил ошибку, когда растворил свой вышколенный полк гатчинцев среди гвардейцев. Ранее безупречный солдат, знавший только муштру и воинский порядок, попадает в царство сибаритов с пьянством, игрой в карты и любовными похождениями. Это как монашке попасть в публичный дом. Тут или с ума сойдёт бедная невинная душа, или станет не такой уж и невинной. Гатчинцев нужно было держать вместе, и тогда никакая сволочь, по типу Палена, не смогла бы так легко проникнуть в императорские покои и лупануть курносого царя табакеркой в висок.

И сейчас, когда я выходил из застенок Петропавловской крепости, Петербург был тем городом, иным, открытым и даже излишне свободным, когда воля становится вульгарной и приторной, даже преступной. Человек, проживший некоторое время в столице, сразу скажет, что императора в Петербурге нет, так как слишком много людей на улицах, да и свет по вечерам горит из окон, что запрещено, ибо государь повелевает после десяти вечера спать.

Хорошо, если ты постоянно чувствуешь себя свободным, и нет периодов, когда приходится сдерживаться. Но вот эти люди, почувствовавшие, что вся или почти вся власть уехала относительно далеко, в Гатчино, начинают вести себя откровенно постыдно. К примеру, уже перейдя мост от Петропавловской крепости, я заприметил молодых людей, которые щеголяли в широкополых шляпах, лишь с чуть подрезанными краями. Если ты такой вот свободолюбивый, так покажись в шляпе на дворцовой площади, когда в Зимнем дворце будет смотреть в окно император.

Ну, да ладно, теперь-то я уже полностью уверен, что в каждом поколении есть свои бунтари и те, кто пытается в молодости бросить вызов системе. Как правило, эти же активные молодые люди, теряя со временем приставку «молодые», становятся истинной опорой государства.

— Ваше превосходительство! — кричал мне Никифор, чуть ли не прорываясь через пост солдат, выставленный на краю моста, ведущего к крепости.

— Ну, те, Никифор! Ты что, похоронил меня? Чего слезы-то льёшь? — отшучивался я, пока унтер-офицер на посту вчитывался в бумагу-разрешение на выход.

Проявление эмоций в этом времени несколько иное, чем в той реальности, которую я покинул. Для мужчины нормально плакать, кстати, не нормально не плакать. Вот он бесстрашный воин, без страха и упрёка идущий в бой, но по окончании оного может и всплакнуть. Или расплачется от того, что дама отказала. И это в порядке вещей. Только я не могу вот так себя вести, всё же в будущем мужчины не плачут, а лишь огорчаются.

— Тута-ка все всполошились, приезжали даже от невесты вашей, ну, от тестя всё же скорее, чем от будущей госпожи, — сообщал мне новости Никифор, пока мы шли к стоявшей в метрах ста карете.

Рядом шёл Карп Милентьевич, а также два его бойца. Я знал этих парней — лучшие воины, которые более остальных подходили бы в телохранители. Скажу так, что, если бы они стояли у дверей Павла Петровича в той реальности, когда его пришли убивать, то, несомненно, большой кровью обошёлся бы проход заговорщиков в покои к императору, если им вообще получилось бы пройти.

— Никифор, ты не говори пока о молодой госпоже. Сладится, так и Бога моли за неё, а нет… Я вон уже и арестантом побыл, может, она и откажет нынче.