Наконец, мы с Алей встали перед аналоем, и архиерей начал самую важную часть венчания. Аля была так взволнована, что едва держалась на ногах.

    Наконец, обряд окончился, мы обменялись кольцами и поцелуем. Так Аля стала моей законной женой.

    -  Теперь хорошо, - сказал епископ. - Теперь правильно, по-божески. Будьте, дети, счастливы, плодитесь и размножайтесь.

    Аля от полноты чувств заплакала, а я поцеловал ему руку.

    -  Спасибо, владыка, - поблагодарил я доброго старика. - Для жены это имеет большое значение.

    -  А для тебя? - спросил епископ, глядя на меня в упор плохо различимыми в полутьме светлыми глазами.

    Что я мог ему ответить? Что вырос совсем в другое время, когда религия была почти вне закона, да еще в традиционно неверующей семье. Что религия для меня представляет интерес только как культурная традиция. Что Бог, если он есть - один для всех, а служители у него - разные. Что каждая конфессия считает себя единственно верной и ненавидит конкурентов больше, чем своих гонителей-безбожников.

    -  Конечно, и для меня, владыка, - ответил я. Обманывать доброго старика очень не хотелось, но, несмотря на свою образованность и кажущуюся толерантность, он вряд ли сумел бы меня понять.

    -  Идите с Богом! - произнес епископ, осеняя нас и наш союз крестным знамением.

    Старик, видимо, совсем устал, к тому же после таких трудов не могли не дать знать о себе его фурункулы. Однако держался он достойно, крепким духом пересиливая свои телесные немочи. Чтобы не задерживать его, я торопливо простился, пообещав непременно навестить завтра утром. После этого, получив благословение обоих добрых пастырей, мы, наконец, пошли к себе.

    Дорогой я старался убедить себя, что все сделал правильно. Даже если нам будет суждено расстаться, девушка будет отчасти защищена моим дворянским достоинством (что без документов немного стоило) и, главное, родственными связями.

    И еще, обряд венчания снял с Али смертный грех прелюбодеяния, что для нее очень много значило.

    Я старался не думать о том, что втравил девчонку в нерушимый церковный брак и заблокировал ей будущее, если мне придется исчезнуть. Тогда ей вряд ли можно будет отыскать подтверждение своего вдовства так же просто, как в этот раз.

    Кроме этого, у меня были и другие опасения эгоистического характера. Это касалось способности жены читать мысли. Я уже был не в том блаженно-юном возрасте, когда, глядя на возлюбленную, искренне веришь, что никогда не увлечешься другой женщиной.

    Думаю, комментарии здесь излишни. Притом между нами был огромный культурно-временной барьер, кто знает, сумеем ли мы его преодолеть, когда притупится накал страсти…

    Хмель у меня выветрился, во рту было сухо, ныл затылок. Аля чувствовала себя не лучше. То ли ее мучили мои неясные тревоги, то ли сказалось нервное напряжение.

    -  Ты знаешь, - сказала она, - отец Никодим боится, что владыке попадет за то, что он нас обвенчал.

    Я тоже опасался чего-то подобного. Добрый старик сильно рисковал, устраивая такое скоропалительное бракосочетание.

    -  Отец Никодим не собирается доносить на него?

    -  Нет, он владыку очень уважает и жалеет.

    -  Вот и хорошо, мы тогда о свадьбе пока не будем никому говорить.

    Аля согласно кивнула. Я представил, как ей это неприятно, и в компенсацию крепко поцеловал.