– До конца месяца, – отвечает она. – Мамаша не внесла плату, так что скоро придется опять уволакивать задницы.

– Я здешняя, – говорю я ей.

Она снова восхищается «кадиллаком», обводя взглядом его силуэт.

– А по вам не скажешь, – говорит она.

– Ну, по виду судить не стоит.

– В здешних местах стоит.

– Пожалуй, – соглашаюсь я. – Хочешь прокатиться?

Она задумывается лишь на мгновение и тут же залезает на пассажирское сиденье. Наверно, считает, раз я женщина, бояться ей нечего. Не стоит ее переубеждать, хотя чистейшее зло, с каким мне приходилось сталкиваться, бывало, выглядело вполне по-женски. Взять хоть мою мамочку.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я, пока она устраивается на сиденье.

Она гладит рукой белую кожу обивки. Я знаю, что творится у нее в голове: сон наяву – вот когда-нибудь и у нее будет такая тачка, и никто уж никогда ее в этих местах не увидит.

– Лиззи, – говорит она. – А вас?

Отвечая, я завожу «кадиллак», и мы отъезжаем.

– Это ваша машина? – спрашивает Лиззи.

Я киваю:

– Куда тебя свозить?

– Куда угодно, лишь бы подальше. Хоть в Нью-форд, хоть в Чикаго. Нью-Йорк, Лос-Анджелес… согласна на все.

Я готова рассмеяться, но она говорит серьезно – так же серьезно, как говорили бы мы с Рози, если бы нам тогда кто-нибудь предложил прокатиться в такой тачке.

– А если что-нибудь поскромнее? – спрашиваю я.

Она ухмыляется, откидываясь на спинку кресла:

– Везите куда хотите, мне все хорошо.

И мы едем молча, радуясь ветру в волосах и ровному шуму колес «кади» по асфальту.

– Что вы делали в этом парке? – спрашивает она через некоторое время.

– Знаешь тот одинарный прицепчик: белый с синим, с поломанным навесом над окном?

Она кивает.

– Мне показалось, я знакома с хозяином.

– Он ваш друг?

– Вряд ли.

– Это хорошо. Я подумала, может, вы его прежняя подружка. Он как увидит вас в такой тачке, постарается угнать ее прямо у вас из-под задницы, лишь бы выпивки купить.

– Он такой страшный?

Она хмыкает:

– Разве это для тех, кто боится крыс. Просто никчемный неудачник. Вечно ноет, как ему прежде хорошо жилось и что те времена прошли. Мы его Бутылкой прозвали, потому что без бутылки его редко увидишь.

– Он к тебе не пристает?

– Насчет поразвлечься?

– Можно сказать и так.

Лиззи качает головой:

– Он бы, может, и рад, да куда ему. Попробовал бы, я б ему кое-что оторвала.

– А ты не из трусливых, да?

– Может, у него и была жена из Морганов, но их всех перебили, и теперь никто ему ничего спускать не собирается, тем более я. Говорят, был он в молодости крутой и вытворял всякое, а теперь посмотреть на него: жирный старый пьянчуга, у которого ничего не осталось, кроме воспоминаний да тюремных наколок.

Она оборачивается и смотрит на меня:

– Он вас когда-то обидел?

– С чего ты взяла?

Пожимает плечами:

– Не знаю… Просто у вас в глазах вроде как сидит какая-то старая невеселая история.

Я смеюсь:

– А в твоих сидит мудрая старуха. Когда это ты навострилась так разбираться в людях?

– В наших местах приходится учиться быстро, – говорит она. – Ошибешься – и, если повезет, останешься жива, чтоб всю жизнь потом жалеть.