Он улыбается:

– Нет, сон только перенес тебя сюда. Мир духов так же реален, как твой, только он в другом месте. А двери между ними создает срединная страна, но ее границы изменчивы и она малодоступна – разве только по пути из мира в мир. Между срединной землей и мирами, которые она соединяет, такая же разница, как между Народом и Эдар. Только у нее есть предназначение, и у Народа тоже, а мы просто выдумки, живущие по прихоти воображения до тех пор, пока кто-то в нас верит.

Эти слова словно произносит другой голос: не тот простодушный веселый паренек, с которым я недавно познакомилась, а существо с тем же веселым личиком, но обладающее мудростью старика – знаниями, приносящими не понимание, не интеллектуальную радость, а только отстраненную печаль. Проступил наружу тот шепоток мудрости, который я временами замечала в его глазах.

– Кто ты на самом деле? – слышу я собственный голос.

– Лицо под древесной корой, – отвечает он, – дитя, которое покинула Зеленая Женщина, чтобы следовать за призраком Грайн Эун, солнечной птицы. – Он поднимает руку с вытатуированной молнией. – Это ее талисман, – добавляет он, – полученный от Дедушки Грома. А это, – он поднимает другую руку, где молния заключена в круг, – счастье, ушедшее в землю, какой она была, пока Ворон не поднял из тьмы круглый панцирь черепахи – мир. Хотя кое-кто говорит, что это Луна – сердце Нокомис, а счастье – извивающаяся змея, а не молния.

Его темные карие глаза долго изучают меня, а потом он спрашивает:

– А ты кто на самом деле?

– Я же сразу сказала: художница. Здесь чужая. Просто гостья, ничего больше.

– А свет в тебе так ярко горит, потому что?..

Я качаю головой:

– Об этом я совсем ничего не знаю.

Он с серьезным видом кивает. Потом словно кто-то проводит рукой по его лицу, снова преображая его. Он ухмыляется и смотрит вверх.

– Не хочешь забраться на дерево? – спрашивает он. – Ветки у самой макушки сочатся волшебством. Соберем каждый по пучку и станем волшебниками.

Я собираюсь высказаться по поводу его сменяющихся лиц, но тут же решаю, что не мне здесь указывать, как ему себя вести. Тем более что обо мне он тоже знает далеко не все. Ему ничего не известно о Сломанной Девочке. Раз уж я сама ношу маску, то и другим должна позволить сменять свои, сколько им вздумается. Зато мне полезно вспомнить, что все не обязательно такое, каким кажется, – ни здесь, ни в том мире, где на кровати спит Сломанная Девочка и видит во сне, будто снова рисует, ходит и живет нормальной жизнью.

– Давай, давай, – торопит Тоби.

Он уже вскочил на ноги и поглаживает кору.

Я нерешительно разглядываю необъятный ствол. Кора на нем грубая, и зацепок для рук и ног сколько угодно, но до нижних веток чуть ли не миля, и у меня явно не хватит храбрости карабкаться на такую высоту.

– Что-то не хочется, – говорю я ему.

– Да это легко. Знаешь, как здорово будет!

Он по-беличьи взбегает на два-три ярда от земли, оборачивается и выжидательно смотрит на меня.

– Только не сегодня, – говорю я. – Мне уже пора.

Не дав ему возразить, я позволяю себе проснуться.

Но при следующей встрече он продолжает уговаривать меня, и в конце концов я укладываю альбом в мешок, подвешиваю его за ручки к поясу так, чтобы он висел позади меня, и лезу за ним на дерево. Не так страшно, как я думала. По правде сказать, хоть я и карабкаюсь прямо вверх, цепляясь пальцами за трещины и неровности коры, мне вовсе не кажется, что я двигаюсь перпендикулярно земле. Скорее словно поднимаюсь по пологому склону.