– Фашисты! – раздался хриплый голос. – Выстрелю, и ваш дружок будет как выжатый лимон. Убирайтесь вон, убирайтесь отсюда, или я прострелю ваши гейские… Пошли вон!

Это оказался Яков и, хотя он был вдвое меньше роллера, которого держал на прицеле, дал ему такого пинка, что его отбросило далеко в сторону. Нападавшие немного помялись, но щелчок взводимого курка пистолета лишил их храбрости, и они укатили в тень, в дальний конец улицы.

Аркадий поднялся, пощупал голову, голени и проверил, на месте ли видеопленка.

– Если на ногах, значит, в порядке, – сказал Яков.

– Что вы здесь делаете?

– Слежу за вами.

– Вот спасибо.

– Забудьте. Дайте глянуть. – Яков посветил фонариком на голову Аркадия. – Выглядите прекрасно.

«Неужели Яков теперь заделался экспертом по телесным повреждениям?» – подумал Аркадий. Это было тревожным знаком.

12

Яков установил походную печку на пристани чернобыльского яхт-клуба и готовил Хоффману с Аркадием на завтрак копченую рыбу и черный кофе. Охранник стряпал с засученными рукавами, с плечевой кобурой напоказ и, видимо, получал удовольствие от зрелища нагромождения ржавых судов, возвышающихся на фоне серого неба.

Хоффман бил себя в грудь, как Тарзан.

– Это похоже на низовья Замбези. Ее называют королевой Африки. Вот только каннибалы здесь белобрысые, голубоглазые украинцы.

– Не по душе украинцы? – спросил Аркадий.

– Просто хочу сказать, что в доме, куда привел нас ваш приятель Ванко, было холодно и темно, как в пещере. О кошерном питании можно забыть.

– Дом радиоактивен?

– Не очень. Знаю, знаю, в Чернобыле это называется четырехзвездными удобствами.

Аркадий оглядел Хоффмана. Щеки и подбородок американца покрывала рыжая щетина.

– Ты перестал бриться?

– Хотите хасидизм, получайте хасида. Зато у тебя такой видок, словно тебя трахнул медведь.

– А вот Яков говорит, что я прекрасно выгляжу.

Проснувшись после вчерашнего, Аркадий оглядел себя. Сплошные синяки от голеней до ребер, а каждый поворот головы отдавался болью.

Хоффман рассмеялся:

– Яков считает, что пока сломанные кости не торчат наружу, выглядишь прекрасно. Не жди от него ни капли сочувствия.

– Он в порядке, – сказал Яков и, сняв пенку, стряхнул в воду. Всплыла рыба и заглотнула ее. – Он менш.

– Что это значит? – спросил Аркадий.

– Дуралей, – перевел Хоффман. – Ты общаешься с людьми, помогаешь им, веришь и вот из-за этого становишься уязвимым. Не знаешь, кто напал на тебя?

– Я совершенно уверен, что это братья Воропаи. Милиционеры. Яков разогнал их.

– Он такое может.

Яков сидел на корточках возле печки и – если не считать свешивающегося с плеча оружия – напоминал безобидного пенсионера у реки, среди множества поврежденных, никуда не годных суденышек на фоне приближающейся грозы. Аркадий не знал, насколько хорошо понимал или старался понять разговор Яков. Иногда он отвечал по-украински, иногда на иврите, а то и вообще молчал, как старый радиоприемник.

– Яков правильно сделал, что дал подонкам уйти. Украинцы скорее поверят двум своим милиционерам, а не русскому и еврею. Кроме того, не хочу загружать Якова. Я плачу ему, чтобы он охранял меня, а не тебя. Если они и впрямь начнут вынюхивать, тогда в дело вступит Яков, и начнется новая Крымская война.