— Что вы там бормочете, маркиз? — даже эту короткую фразу оптиону пришлось разбить на две части. Он явно начал уставать.

— Говорю отчетливо. Не виноват, что вы глухой, — примерно в том же темпе отозвался юноша.

— Прилично фехтуете. Кто учил?

— Отец. Вы тоже.

В конце концов поединщики перестали обмениваться даже этими рубленными фразами. Шпаги, порхавшие в начале боя, подобно молниевым высверкам, сейчас взлетали и опускались тяжело, как если бы были древними мечами. На каждый укол, удар и финт бойцы тратили все больше сил. И запасы их иссякали.

Пока, наконец, не пролилась первая кровь. Пустил ее Ульрих Гербер, сумев-таки преодолеть защиту Яна и оцарапав ему бедро. Довольно глубоко, ткань брюк моментально потемнела, а в глазах юного охотника пропала четкость. Что не осталось незамеченным его противником.

— А вот и она. Костлявая, — проскрежетал он пересохшей глоткой. — Капля за каплей. Жизнь выйдет. Из тебя. Щенок.

— Посмотрим, — так же хрипло ответил Ян. — Старик.

Он по-прежнему держался выбранной стратегии — защиты. За что удостоился еще парочки презрительных замечаний со стороны Гербера, мол, сражения не выигрывают в обороне. Отвечать не стал. Вместо этого переменил позицию, сместив вес тела на здоровую ногу.

— Твой бог давно мертв, — наконец Ян дождался разговора на интересующую его тему.

— Правда? — он постарался изобразить на лице выражение, называемое его сестрой «умираю, но не сдаюсь». Смотреться это должно было достаточно жалко. — Это тебе насельник твой сказал? Он у тебя один, кстати?

— Я еще ни разу не проиграл. Это мой дар. Я предчувствую каждый твой удар, понял? А что дал тебе твой мертвый бог?

Все больше чувствуя уверенность в победе, Гербер начал теснить Эссена к краю площадки. С каждым ударом раскрывая себя перед будущим, как он считал, трупом.

— Герберы сами! Выбрали господина! Он — воин. Мы — воины! Твой бог! Пастух! Вы — овцы!

С последним хриплым криком Ульрих, уже убежденный в победе, провел сокрушительный удар. Который провалился в пустоту, а сам оптион повис, пронзенный охотничьей шпагой Эссена, вошедшей ровно в солнечное сплетение. Как раненый в ногу враг сумел так быстро сменить позицию, да еще и перебросил клинок из правой в левую руку, он не понимал. Лишь сипел, расставаясь с последним воздухом, и неверяще смотрел на своего убийцу.

— Пастырь. Не пастух, — сказал Ян.

Он услышал все, что хотел. Получил фактически признание вины. И на том закончил схватку. Но не удержался и, глядя в стекленеющие глаза оптиона, добавил:

— Не мир. Но меч.

Краем сознания Ян зафиксировал, как сперва его секунданты, а потом — более неохотно — чужие, выкрикивают: «Честно!» Не обращая на них внимания, он прошел к краю полянки, там, порвав пару платков, соорудил себе повязку поверх раны, после чего стал принимать поздравление с победой. От своих секундантов, естественно. Розенберг и Фрай, произнеся ритуальные фразы признания законности поединка, стояли над телом своего мертвого товарища.

— Отличная техника, маркиз! — восхищался фон Ланг. — И этот ваш последний удар! Как вам удалось так быстро сменить руку? Бедняга буквально сам нанизал себя на ваш клинок! Когда поправитесь — я вижу, рана неглубокая, но все же стоит обработать ее — прошу показать мне этот финт. Никогда такого не встречал!

Более сдержанный фон Кнопп тоже выразил желание научиться этому удару.