Он понимал, что слишком многое себе позволяет, и знал, что будет потом жалеть об этом. Атмосфера в гостиной накалялась.

Она поспешно опустила глаза и дрожащей рукой поставила чашку с блюдцем на поднос. Алекс заметил, что она даже не притронулась к чаю.

— Вы хотели ознакомиться с расписанием занятий Верити, — сказала она. — Я записала некоторые соображения на этот счет и составила список необходимых принадлежностей.

Хотя Алекс и сам почувствовал облегчение от того, что она сменила тему разговора, он не мог удержаться еще от одного замечания.

— Надеюсь, что когда-нибудь, — сказал он, — вы сможете и со мной, как сегодня с Верити, подняться в горы. Надеюсь, мы поднимемся с вами как можно выше, чтобы я мог увидеть, что происходит по ту сторону.

Она снова поджала губы. Вывод был простой. Миссис Шерон Джонс ничего не смыслила в тонкой светской игре. Он не то чтобы хотел втянуть ее в эту игру — он и сам был не слишком силен в ней; скорее, ему просто хотелось немного растормошить ее.

— Оставьте мне свои записи, — сказал он. — Я позабочусь, чтобы у вас было все необходимое для занятий. Если у меня возникнут вопросы, я пришлю за вами. Как у вас с музыкой? Впрочем, такой вопрос, наверное, покажется валлийке оскорбительным. Я просто хотел узнать, сможете ли вы давать Верити уроки музыки? Вы умеете играть на фортепьяно?

— Когда я была маленькой, в доме моей матери было фортепьяно, — ответила она. — Мой… то есть ее… Словом, один человек оплачивал мои занятия музыкой. И в школе, где я училась, были музыкальные занятия. Но с тех пор как умерла мать, у меня под рукой не было инструмента, если не считать органа в церкви. Но это совсем другое дело, и сейчас, наверное, я играю не очень хорошо.

— Мы можем проверить, — сказал Алекс, поднимаясь и протягивая ей руку.

В гостиной стояло фортепьяно. Алекса постоянно тянуло к этому инструменту, хоть он и не умел играть на нем.

Шерон в нерешительности посмотрела на протянутую ей руку, но в конце концов вложила в нее свою тонкую, изящную ладонь, на которой, однако, Алекс сразу почувствовал мозоли. Эти мозоли опять напомнили ему о том, что Шерон Джонс из другого, неведомого ему мира, что она не более чем его служанка, что всего несколько дней назад она таскала тележку с углем в его шахте. Кто же этот человек, который оплачивал ее занятия музыкой, гадал Алекс. И ее обучение в школе?

— Боюсь, я все забыла, — неуверенно проговорила она, но ее глаза заблестели при виде клавиатуры. — У меня нет нот.

— Здесь, кажется, есть кое-что, — отозвался Алекс. — Правда, очень старые. Может, вы вспомните что-нибудь без нот?

Шерон в задумчивости покусывала губу. Алекс спрашивал себя, кто она на самом деле, кто ее родители и какие неурядицы низвели ее до такого положения. Как больно ей, наверное, вспоминать о своей прежней жизни.

— Я могу играть по памяти только валлийские песни, — сказала она. — Но они вряд ли понравятся вам.

— Вы так хорошо знаете мои музыкальные пристрастия? — усмехнулся Алекс. — Прошу вас, миссис Джонс, сыграйте мне какую-нибудь из этих песен.

Еще мгновение она колебалась, прежде чем села на табурет и медленно оглядела клавиатуру, так, словно впервые видела ее. Алексу очень хотелось, чтобы она оказалась не такой уж несостоятельной в музицировании, как отрекомендовалась. У него в ушах еще слышалось ее пение в церкви, на воскресной службе. Он знал, что музыка идет у нее из сердца.

— Эта песня называется «Одиночество», — объявила она, кладя пальцы на клавиши. — В ней поется о птице.

В первое мгновение Алексу показалось, что она вот-вот собьется.