У Свистуна возникло впечатление, что, стоит поскользнуться и упасть кому-нибудь из находящихся здесь, как следом за ним повалятся и все остальные, – и их затопчут, вырвавшись на волю, обезумевшие пернатые.

Здесь же была сконструирована примитивная арена, четыре фута на два, вокруг которой сгрудились человек пятьдесят-шестьдесят. Зрители в первом ряду стояли на коленях, уперевшись подбородком в скрещенные на груди руки. Петушиный бой был в разгаре. И здешние темнолицые люди, делая ставки, точно так же швыряли деньги на ветер в пропащей долине Сан-Фернандо, как и в благословенном Хуливуде, куда отсюда можно было доплюнуть.

Свистун пристроился в заднем ряду. Будучи куда выше всех столпившихся здесь мужчин, он поверх их голов принялся разыскивать взглядом отца Ми-чема. Никого в сутане он не обнаружил. Однако увидел белокурого англосакса, почти альбиноса, сидящего на раскладном стуле у маленьких воротец, через которые выпускали на арену боевых петухов. Мужчина наблюдал за петушиными боями с досадой, замешанной на смирении. Нет, он был, скорее, не англосаксом, а ирландцем. Лет ему было шестьдесят пять, а может быть, и все семьдесят; на нем были джинсы и футболка с эмблемой университета Лойолы.

Священник отвел взгляд от яростной схватки, его глаза забегали по темному помещению в поисках более утешительного зрелища. Увидев Свистуна, он кивнул и поднял палец, дав тем самым понять, что распознал в незнакомце человека, которому назначил встречу. После чего вновь уставился на арену.

Так же поступил и Свистун.

Человек, бывший здесь, судя по всему, судьей, что-то выкликнул – и двое новых мужчин выпустили своих петухов. Один из мужчин обрызгал клюв своему бойцу водой из бутылки. Птица закрыла глаза, как мальчишка, которого жарким днем окатывают из брандспойта. Второй сунул голову своего петуха себе в рот и принялся закачивать в несчастную тварь кислород. Но вот очередная команда – и петухов вновь выпустили на арену. Эта схватка оказалась недолгой. Рябой петух проклевал горло черному и принялся таскать его по арене до тех пор, пока их не расцепили.

Хозяин победителя поднял рябого над головой. Тот бешено заорал и захлопал крыльями.

Проигравший принял черного петуха, несколько мгновений пристально смотрел на него, а затем стремительно, но деликатно свернул ему шею. Петух умер, не издав ни звука. Проигравший швырнул мертвую птицу в корзину, в которой уже валялось несколько точно таких же трупиков. Эта корзина стояла у ног отца Мичема.

Как выяснилось, это был последний бой на нынешний день. Бои, судя по всему, начались рано утром, затемно, пока все здесь еще не успело расплавиться на солнце.

Люди принялись рассчитываться друг с другом. Теперь, когда бои закончились и надобность в поддержке яростным криком отпала, потомки конкистадоров и индейцев в белых рубашках и в соломенных шляпах переговаривались тихо, чуть ли не робко; это были люди, умеющие извлекать маленькие радости из жизни, которая даже здесь, в сказочной стране, куда они всеми правдами и неправдами попали, оказалась для них суровой и трудной.

Какой-то старик, обратившись к отцу Мичему, предложил понести вместо него корзину с мертвыми птицами, однако священник не разрешил этого. Взявшись обеими руками за ручки, он поднялся с места. Тяжесть корзины, судя по всему, была ему нипочем. Старик с неожиданной ненавистью проводил его взглядом, когда отец Мичем устремился к выходу.

Свистун подошел к священнику и предложил свои услуги.

– Корзина не тяжелая, но нести одному, конечно, неудобно, – признался тот, уступая Свистуну одну из ручек.

Они пошли по пустырю той же дорогой, которой пришел сюда Свистун, только в обратном направлении.