— И самое лучшее тоже! — Глэдис глубоко вздохнула и нашла в себе силы облечь в слова сокровенную мысль: — Твое решение насчет ребенка… нашего ребенка… Не всякий бы так поступил!

— Однако тебе оно не пришлось по душе.

— Я не очень люблю, когда решают за меня.

Мартин улыбнулся краем губ.

— По-твоему, я тиран и деспот?

Глэдис рассмеялась.

— И почему мне кажется, что я не первая, кто пришел к этому сногсшибательному выводу?

— А, понимаю. Ты и Якоб объедините усилия, чтобы научить меня смирению!

— Тебя? Смирению? — Глэдис возвела глаза к небу. — Может, старик и чародей, да вот только я колдовать не умею. А кстати, кто он такой? У меня такое ощущение, что Якоб не просто наемный слуга.

Мартин улыбнулся.

— Как назвать человека, который спас не только твою жизнь, но и душу? — Он поймал прядь золотисто-каштановых волос и рассеянно принялся наматывать ее на палец. — Якоб подобрал меня на стокгольмской улице. Мне было десять, и я уже два года перебивался самостоятельно.

— Но что сталось с твоей матерью?

Фагерст как бы беззаботно пожал плечами.

— Однажды утром я проснулся, а ее нет. Она оставила мне записку и немного денег… Пустяки. Я уже давно жил своим умом.

— Что? — тихо переспросила Глэдис, представляя, каково это для восьмилетнего малыша — открыть по утру глаза и узнать, что он один в целом свете!

— О, это несложно! Я был ловким пройдохой. На рынке всегда можно свистнуть горстку фруктов или пару картофелин, а смышленому парнишке ничего не стоит выманить у туристов монету-другую. — Мартин поморщился. — К десяти годам я стал опытным карманником. Но в один прекрасный день в мою жизнь вошел Якоб.

— Ты попытался его обворовать, а он поймал тебя с поличным?

Мартин кивнул.

— Уже тогда он казался не моложе Ноя, но хватка у него была железная. Якоб предложил мне выбор: либо он сдает меня в полицию, либо я иду с ним. Я пошел с ним.

— Но ведь у тебя была сестра… Алек — твой племянник, верно?

— Да, его мать и я именно так и воспринимали друг друга. Мы росли как брат и сестра, но, по чести говоря, мы не в родстве. Видишь ли, Якоб привез меня сюда, на Стервик, где он жил. Когда мне исполнилось четырнадцать, на остров приехала молодая супружеская пара — американцы шведского происхождения по фамилии Фагерст. И Якоб вбил себе в голову, что я непременно должен получить образование, а поскольку я немного освоил английский в Стокгольме, обхаживая туристов, он убедил американцев взять меня в Штаты.

— И они согласились?

— Они были добрые люди, а Якоб сыграл на их патриотизме. Они увезли меня к себе домой в Лос-Анджелес и отдали в школу. Я прилежно учился, получил стипендию, окончил университет. — Мартин пожал плечами. — Словом, повезло. Ну вот, у этой пары долго не было детей, потом вдруг родился Александр. Мне тогда исполнилось уже двадцать. Так что я к нему относился как к племяннику. Спустя несколько лет Фагерсты погибли в автокатастрофе. Я к тому времени уже кое-что из себя представлял, и мне разрешили оформить опекунство над Алеком. И вот я думаю, если бы Якоб оставил меня на улице, я не ворвался бы в твою жизнь и не разрушил ее…

— Знаю… — прозвучало еле слышно.

Мартин обнял ладонями лицо жены. Длинные густые ресницы скрыли выражение глаз, но он видел, как неистово забилась голубая жилка на виске.

— Дорогая моя, — прошептал он. — Я сделаю все, чтобы ты была счастлива.