Во-первых, в доме практически не осталось никакой мебели. В зале не имелось ни стола, ни стульев, исчез комод, диван и ковер на полу, а на давно немытых окнах напрочь отсутствовали занавески. В спальне матери не было ни кровати, ни трюмо, а на полу не лежало ни единого коврика – лишь голые доски, давно не мытые и обросшие грязью. Матрас, на котором, вероятно, спала мать, валялся на полу без простыни и весь в разводах от подсохшей мочи. Вместо подушки в головах лежала засаленная и видавшая виды телогрейка.

Во-вторых, сама мать предстала перед ней в одной ночной рубашке, давно не стиранной, нечесаная, с пожелтевшей кожей и сильно исхудавшая. Она сидела на табуретке на кухне за чудом сохранившимся столиком, уронив голову на столешницу, и спала. Рядом стояла ополовиненная бутылка водки и валялась засохшая корка черного хлеба.

Словом, зрелище, представшее перед взором Лельки, было хуже некуда. Она быстрым шагом вышла из дома, дошла до Сорочинского базара и прикупила полную авоську разнообразной еды. Вернулась в дом – мать все так же спала пьяным сном на кухне, – поставила авоську на стол, какое-то время смотрела на мать, чье лицо, испещренное глубокими морщинами, напоминало старушечье, потом резко развернулась и вышла. Не желая оглядываться, как бы тем самым желая освободиться от детских воспоминаний, преследовавших ее в последнее время, и ощущая вину перед матерью, она дошла до своего двухэтажного дома в Щербаковском переулке, вошла в квартиру, бухнулась на кровать и горько заплакала. После чего забылась глубоким сном, чтобы поутру проснуться и продолжить жить. Уже без всяких иллюзий, соплей и ненужных сожалений.

* * *

Как-то в ноябре сорок шестого года она выпасла в продуктовом коммерческом магазине молодого симпатичного жирного карася[43] с пухлыми, как у ребенка, губами. Карась был в шикарном прикиде и, вне всякого сомнения, имел в своем лопатнике большие деньги. Пройти мимо такого богатого фраера означило бы поступиться профессией и самоуважением. И Лелька мимо не прошла: столкнулась с ним, как бы случайно, когда он выходил из магазина с двумя полными бумажными пакетами в руках.

– Ой, простите, – извинилась она, пряча бумажник фрея в карман шубки. И выскочила из магазина.

В бумажнике оказалось чуть больше восьми сотен рублей – слам очень даже неплохой для одного раза.

Неожиданно она встретилась с этим фреем через три месяца после первой встречи – в феврале сорок седьмого года. Время это для нее было тягостным, она была на мели (если не сказать, что испытывала острую нужду) – вот уже который день не шел фарт. Про запас денег она не имела, а есть хотелось. После двух осечек на Центральном рынке – у женщины средних лет ни в сумочке, ни в карманах денег не оказалось, а кожаный ремешок наручных часов у мужчины в шапке с опущенными ушами попросту не расстегнулся – Лелька решила, что не стоит больше испытывать судьбу, следует закругляться. Уж коли явно не везет, все равно ничего путного не получится. Денег же было всего ничего, и она решила прикупить хотя бы половину буханки ржаного хлеба.

Хлебом и прочими съестными припасами торговала розовощекая дородная тетка. Она выдавала выставленные на продажу продукты питания за домашние изделия, будто бы самолично приготовленные, поэтому не шибко опасалась быть привлеченной за спекуляцию. Хлеб и правда не очень походил на магазинный и больше смахивал на толстую овальную лепешку, нежели на привычную для всех буханку в форме кирпича. Ну а разнообразные сорта колбас в виде больших кругов, что висели за ее спиной, тоже большая загадка – пойди разбери, какая из них будет магазинная, то бишь изготовленная артелью или государственным предприятием, а какая нет…

Лелька выбрала понравившуюся колбасу и стала торговаться с теткой, которая оказалась на редкость несговорчивой, и тут подошел тот самый пухлогубый карась, которого она взяла на хомут[44] в продуктовом коммерческом магазине в ноябре прошлого года.