|
Все и узнали... - Кто же это там вам сказ такой сказал? - Не знаю... Разом всем стало вдруг это известно - идти по домам из бегов к своим господам, да и только; что в скорости волю всем прочитают и все воротят. Все и пошли... Ну, одним словом, понимаешь ли: сказано между народом по местам быть всем, где кто, значит, нарожден... - А! Так ты и пришел? - И пришел. - И ждешь тут? - Жду. - Ну, ты, известно, земли хочешь: тебе тут и место. - А тебе, Кирилло? - Мне? - Да. - Как это только прочтут волю, брат, возьму сейчас Фроську, обручусь с нею, поп перевенчает, - мы и маху... - Куда же? Зачем же тебе бежать? Ведь ты вольный будешь и без того? Куда же бежать тебе тогда? - Куда глаза глядят, лишь бы от венгерца да от твоего батьки подалее, а ей от своей барыни. - Нет, мы с Настей тут себе хату на Окнине поставим, жить тут станем. Так мне ее отец, Талаверка, заказал... Кирилло закурил папироску. - Скажи мне, Илья, как ты это, спрашиваю я тебя, с Настей своею сошелся? - Да так. Как был это я в бегах, переходил с места на место, от одной беды к другой, и очутился, наконец, я, после всех этих мытарств, в Эйске. Город такой есть у моря. Работал я там над поломанной баркой с одним слесарем, тоже беглым. Таволгой прозывался. Вижу я, рассчитывается он с хозяином и сумку укладывает. "Куда ты?" - "В Ростов; лучше там наймусь, знакомый есть". - "Кто?" - "Талаверка". - "Не Афанасий ли?" - "Он и есть; а ты почем знаешь?" - "Мы, почитай, соседи: я от князя, а он от одной барыни, говорю, убежал уж давно-давно; я про него дома слышал... Чем же он в Ростове-то?" - Смотрю, Таволга замолчал, да так и ушел; побоялся видно, чтоб я не выдал по молодости лет его приятеля Талаверки. Стал я опять думать. Вспомнил, что Таволга про одного богача-каретника как-то все рассказывал еще прежде у Шелбанова и что он у него раз при кузнице жил. Потерял я сон и еду. Вспомнил через этого Афанасия Талаверку про своего отца, матерь и родину, и захотелось мне хоть этого Талаверку повидать. "Не узнаю ли чего о наших?" - мыслил я. Десять лет уж я был в бегах. Не вытерпел, уехал из Эйска на хозяйском дубу в Ростов. Нанялся в дрягили, в носильщики, значит, у грека тоже одного там, Петракоки; сил во мне прибавилось, я окреп: по четыре, по пяти пудов мог поднимать и носить. Стал я зарабатывать в день по целковому и по два; выпадали дни, что и три зашибал. Изломался весь, тружусь. А между тем все прислушиваюсь, не говорят ли про Талаверку. |
