По холлу проходит Анаис (ей три года). Походка уверенная, на ребёнка она не похожа — чёрные лосины и перчатки, алые туфельки и платье-стрейч. Очень аккуратное каре, ярко-алые губы. На Конти и Воображалу, которые, замолчав, провожают её взглядом, не обращает внимания. Но на верху лестницы оборачивается через плечо. Быстрый взгляд, лёгкая полуулыбочка.

— Можно подумать, — бормочет Воображала, обращаясь к стенке, но так, чтобы Конти слышал, — что мне здесь доверяют! Можно подумать, я не знаю, что тут некоторые таскали кое-кого по врачам уже полгода, а меня спросить соизволили только сейчас!

Флажки трепещут на натянутом от плеча к плечу тросике, словно от ветра. Конти вздыхает, говорит виновато:

— Ладно бы — просто не говорила. Но ведь она и не плачет даже! Дети должны плакать, это нормально. А она — ни разу…

Воображала непримиримо вскидывает подбородок:

— Ну, один-то раз она орала, и ещё как! Ничего я тогда не напортачила!

— Но почему же она тогда молчит?

Воображала фыркает. Чеканит с ехидной мстительностью:

— Вот у неё и спроси!..

смена кадра

Белая камера. Лежащий на белом полу Врач судорожно вздыхает, разлепляет спёкшиеся губы, не открывая глаз, просит:

— Пить…

В кадре появляется кружка-поильник с длинным носиком. Врач пьёт, давясь и задыхаясь. Вода течёт по лицу, глаза закрыты.

— Который час?

— Утро. У меня нет часов, но если надо — могу глянуть у кого-нибудь из охраны…

Договорить Воображала не успевает — Врач широко распахивает глаза, лицо его искажается:

— Ты?! — Глаза безумные. Отшатывается, вжимаясь в стену, бормочет быстро, в полубреду: — Ты, конечно, конечно же ты, кто же ещё, за что, что я тебе сделал?!

Воображала испугана, отодвигается к противоположной стене, втягивает голову в плечи, моргает. Кружка с грохотом катится по полу, с таким же грохотом распахивается дверь. Двое в пятнистых комбинезонах грубо хватают Врача, тащат наружу. Он начинает выть, выворачивается у них в руках, его волокут. От двери, извернувшись, он кричит Воображале:

— За что?! За что?! Что я тебе сделал?!..

На своих конвоиров он не смотрит, только на неё — с ужасом и отчаяньем, пока за ним не захлопывается дверь.

Всё происходит так быстро, что по полу ещё продолжает катиться брошенная кружка — очень громко в наступившей тишине.

смена кадра

Анаис идет по бункеру.

Она изящна и совершенно безвозрастна. Во всяком случае, выглядит никак не на свои шесть-семь лет. Чёрные колготки-сеточки, алые туфли на высоком каблуке, алая юбка, узкая и длинная, с разрезом и широким чёрным поясом. Алая шляпа и перчатки, чёрная вуалетка. Все — подчёркнуто новенькое, броское, кукольное. По бункеру идёт не ребёнок и даже не маленькая женщина — живая кукла, красивая, изящная, ненастоящая.

Её не замечают, но предупредительно расступаются и словно бы нечаянно открывают нужные двери. В том числе — и запертую на множество замков дверь в белую камеру, где стены усилены несколькими слоями бронестекла.

Воображала сидит в углу, свесив голову на грудь. То ли спит, то ли просто устала. Врач лежит лицом вниз на полу в полуметре от неё. Анаис аккуратно обходит его, останавливается рядом с Воображалой.

Воображала поднимает голову.

Некоторое время они молча смотрят друг на друга, Анаис — с лёгкой снисходительной улыбочкой, Воображала — с быстро меняющимся выражением, безучастно, озадаченно, радостно-удивлённо. Анаис чуть заметно кивает в сторону двери.