Отсутствие детей заметили не сразу. И не сразу связали с приоткрытой дверью в подвал, рядом с которой валялся замок: коробку-аммортизатор я дисциплинированно оттащил назад. Потому что мусорить плохо. Я вообще был на диво послушным и «правильным» ребёнком, оказывается. Ну а нахождение дыр в заборах и прочих интересных вещей вроде места для подкопа — это же не запрещённое действие, если возможностями не пользоваться. Зато можно похвастаться: я крутой! Нет, мне потом каждый раз попадало — в пять лет с конспирологией плохо, и нарушители обычно прекрасно помнили, кто им раскрыл глаза на возможность ещё одной очень весёлой шалости. Меня ругали — не особо сильно, я же как бы был не виноват в основном «преступлении». И мать обычно становилась на мою сторону — нечего наговаривать на ребёнка, он-то никуда не влез. Я честно обещал «больше так не делать» — и не делал. Не повторялся, в смысле. Но в этот раз, похоже, перешёл некую черту.

Не знаю, что там произошло, в подвале, но, видимо, действительно что-то серьёзное, возможно опасное. Может, он был каким-то особо большим и соединялся через тепловой коллектор с соседними — я читал, так иногда делали. Или кого-то из отважных покорителей подземелий укусила крыса. Или ещё чего нехорошего произошло — в темноте и взрослый человек рискует на ровном месте упасть и расшибиться. Собственно, это был мой последний день в этом детском саду: родители поспешно увезли меня на дачу, а там я наткнулся на зеркало-ар‍т​ефакт.​ И всеми ​​силами попытался забыть жутчайший разнос, устроен‍ный родительницей — тем более, новых впечатлений хватало. И даже забыл — в том возрасте новые впечатления легко застилают старые. Не забыл только очередное данное обещание: не решать за других.

Родители по возвращении в Москву определили меня в «подготовительную дневную группу» — что-то вроде частного детсада для пяти-шестилеток, где «готовили к школе». Реально, кстати, готовили — научили читать и немного считать. Вот научить лепить, рисовать и привить чувство ритма не смогли. Потом первый класс — и жизнь пошла по накатанной. По крайней мере, так казалось со стороны.

У меня больше не было друзей. Я искренне считал это собственным решением и не пытался ни с кем сблизиться. Зачем? Поговорить мне всегда хватало Ми, которая меня всегда понимала. Одноклассников можно было назвать приятелями разве что с огромным скрипом, хотя они, наверное, считали по-другому. Если бы не рефлекторный шарм суккуб, который я столь же рефлекторно переизлучал, быть мне отверженным и забитым «ботаном», а так ко мне все хорошо относились, и ученики, и учителя. За других я больше никогда не решал — только за себя и за Ми, которая тоже почти-я. Необходимость в каких-то неформальных социальных связях кроме подруги-демонессы я осознал только в университете, в начале второго семестра. Но, как выяснилось, от полученного в детстве внушения так и не избавился.

* * *

Я открыл глаза и с удивлением провёл рукой по лбу, слегка дрожащей рукой стирая крупные капли пота. Вот это экскурс в глубины памяти, мать его. Или, скорее, мать мою. Удружила, мама, ничего не скажешь. И ведь от чистого сердца хотела, как лучше, а у меня комплекс на всю жизнь… И некого винить. Некого…

Я вдруг кристально ясно представил, что произошло в деревне юки-онн, когда туда вернулась на каникулы Куроцуки. Вот она «в древних традициях предков» заявляется к старейшинам или к своему наставнику — уж не знаю, как там принято у них, у шиноби. Ну а кто ещё додумается строить деревню «на самой границе вечных льдов»? Да и остальные занятия клана как бы намекают…

В общем, встаёт она такая на одно колено, упирается кулаком в пол и просит дальнейших распоряжений. Самая маленькая, самая хрупкая, самая лучшая, умная и прилежная ученица поколения.