Тело болело, постоянно наваливалась усталость, и я то и дело проваливался в беспокойную дрёму — но выныривал из неё, едва заслышав какой-нибудь шорох.

В последний раз такое случилось, когда свет за маленьким оконцем под потолком окончательно исчез. Камера погрузилась в почти непроглядную темень, которую едва-едва разгонял свет закреплённого у наружней лестницы факела…

Я сидел рядом с одной из скамей, прижавшись спиной к холодной стене и обхватив руками колени. Босые ноги мёрзли на мокром полу, да и порванная рубашка не добавляла комфорта и уверенности…

Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь редкими стонами других заключённых, или их храпом.

А затем послышались шорохи. Лёгкие, едва различимые шаги по каменному полу. Я замер, прислушиваяь к ним.

Началось…

Что делать⁈

Сердце колотилось так сильно, что казалось, его стук разносится по всей камере! Я подобрался, встал и вглядывался в темноту, но видел лишь смутные приближающиеся силуэты.

Они двигались медленно, осторожно, словно хищники, окружающие свою добычу.

— Ну что, гладкокожий? — донёсся из темноты голос, полный злобы, — Готов повеселиться?..

Я не ответил. Язык будто прилип к нёбу, а горло мгновенно пересохло. Я сжал кулаки, приготовившись драться, хотя понимал — шансов у меня нет.

Но сдаться… Сдаться было ещё хуже.

Я не заметил, как тени разошлись и растворились в окружающей тьме. Первый удар пришёлся по ногам. Я вскрикнул от боли, когда гоблинская нога врезалась в голень. Попытался отмахнуться — но не попал. Второй удар под колено заставил меня рухнуть на пол.

Лежащего на лавке мужчину как ветром сдуло…

Я ткнул кулаком наугад, в едва заметное движение — и угодил во что-то мягкое. Раздался вскрик, а затем ещё один удар — в грудь — выбил из моих лёгких воздух.

Я согнулся пополам, и гоблины тут же налетели со всех сторон. Неожиданно сильная подсечка опрокинула на спину, и через секунду эти уроды начали с остервенением пинать меня!

Мир вокруг начинает расплываться — боль терзала каждую клеточку моего тела! Единственное, что я мог — попытаться забиться под лавку, съёжиться и закрыть лицо руками.

Сквозь боль и собственное тяжёлое дыхание я слышал лишь мерзкий гоблинский смех…

А затем за пределами камеры что-то грохнуло…

Продолжая прикрываться от обезумевших, не обращающих ни на что внимания гоблинов, я не видел, что там происходит — но услышал, как возбуждённо и радостно заголосили другие пленники.

Кажется, кто-то пробежал по коридору снаружи…

Кажется, я услышал ругань орка-охранника…

А через несколько секунд раздался резкий треск!

Что-то сверкнуло в темноте — яркая вспышка, которая на мгновение осветила всю камеру. Кожу обожгло страшным огнём, боль, которую я испытывал от избиения, оказалась ничем. Её новая волна, пришедшая извне, казалось, хотела разорвать меня изнутри — и я заорал. Как и все прочие пленники.

Но их крики тут же стихли. Что-то влажное брызнуло на меня, окатив с ног до головы и заставив заткнуться. А затем гоблины рухнули рядом, завалив меня, избитого и съёжившегося под лавкой…

В ноздри ударил тяжёлый металлический запах. А уже через секунду я, не имеющий ни возможности, ни желания пошевелиться, почувствовал, как под прижатое к полу лицо затекает кровь.

Я догадался, что не должен шевелиться.

Догадался, что не должен даже дышать…

Шаги. Тяжёлые, размеренные.

Усталый, слегка раздражённый вздох.

Я затаился под скамьёй, придавленный трупами гоблинов, стараясь не издавать ни звука.

Снова шаги — на этот раз удаляющиеся…

И лишь когда они совсем стихли, я позволил себе выдохнуть.