Это оказалась Аннетта. Нет, Ахим не появлялся.

– Как там дела в Майнце? – спросила она.

– Соответственно обстоятельствам, – пробормотал в ответ Поль. – Но ты не беспокойся.

Поговорив с женой, он присел за письменный стол родителей. Слева располагались ящики матери, справа – отца. Туда Поль уже заглядывал, когда просматривал оставшиеся после отца бумаги. Мама все оставила в безукоризненном порядке, аккуратно сложив связки писем, детские фотографии, высушенные листья клевера, газетные вырезки. Поль и сам не знал, что именно он здесь ищет. Один из четырех ящиков был заполнен сувенирами. Морские раковины, привезенные с юга, спичечные коробки из гостиниц, пепельница из итальянского ресторана. Никогда ему больше не узнать, что значили для матери эти вещицы. Под конец он обнаружил связку ключей. Ключи от машины и от дома всегда висели в гардеробе на крючке, этими же, видимо, пользовались гораздо реже. Наверное, это ключи от садовых ворот и гаража, которые запирались только в случае отъезда на долгий срок.

Один изящный ключик мог подойти только к небольшой коробочке, и Поль вспомнил, что, когда примерял одежду отца, видел в шкафу какую-то шкатулку. Он заглянул в шкаф – шкатулка была не заперта и пуста. Неужели здесь уже похозяйничал брат?

Внезапно его пронзила боль, словно укол в сердце. Поль схватился за грудь и решил сейчас же ехать домой, чтобы по крайней мере умереть в собственной постели. Письма лучше взять с собой и внимательно изучать их вечерами. Может быть, ему удастся обнаружить еще какие-нибудь сюрпризы. Интересно, знал ли сам Ахим о своем диагнозе, прочитал ли в то время эти письма, когда сторожил дом родителей? К сожалению, это вполне возможно.

Казалось, Аннетта ждала его звонка.

– Будь осторожен, – попросила она.

– Никаких известий?

Аннетта покачала головой. Она все время пыталась найти деверя, но в квартире у Ахима нет автоответчика, а мобильный, по всей видимости, выключен.

– Можно попробовать разыскать его по радио, – предложила она, делая глоток вина. – Думаю, что он ездит сейчас на «БМВ» твоей матери, хотя номерной знак я все равно не запомнила. Ты знаешь, кстати, что у Ахима глаза как у голубя?

Поль в эту минуту обжегся о горячую сковороду и схватился пальцами за мочку уха. Непонимающим взглядом он уставился на Аннетту.

– Зрачок у него, конечно же, черный, но вокруг радужной оболочки идет такой красный ободок, точь-в-точь как у вокзальных голубей.

– Наверное, он тогда был обкуренный, – предположил Поль. – Но сравнение с голубем мне нравится. Голуби – это крысы в небе, агрессивные, бесцеремонные, напористые. А наивные художники превратили их в символ мира.

Аннетта хотела было возразить, потом решила промолчать. Заявление Поля было таким жестким и несправедливым, что разговор тут же перешел бы в спор. Она вышла из-за стола и поставила одну из своих старых пластинок.

Мрачнея все больше и больше, Поль слушал: «Много слез было пролито».

Но он, сдержавшись, как и Аннетта, в последний момент, ничем не выдал своего недовольства и молча отправился в свой кабинет. Некоторое время наслаждался тем, что остался непонятым, и мучился музыкой, которая для него неизменно связывалась с матерью. Затем позвонил Маркусу.

Маркус выразил ему свои соболезнования.

– Могу ли я для вас что-нибудь сделать? А наша договоренность на завтра остается в силе?

– Да, конечно, будет очень хорошо, если я смогу отвлечься от своих мыслей, – ответил Поль.