Он отправился к мессе, то ли просто из желания предпринять хоть что-нибудь, то ли все же стремясь очистить душу. В тот момент он еще не мог бы объяснить мотивации своих поступков, но позднее, когда вспомнил, какой был день недели, он понял свое состояние. С тех пор как Дэниел оставил его, многие вечера по четвергам он проводил в «Элисиуме». В этом гей-клубе, как всегда, было шумно и многолюдно. Вспыхивающие разноцветные огни освещали многочисленные пары танцующих и мальчика над их головами. В царившем полумраке казалось, что он парил в высоте, создавая иллюзию нереальности всего происходящего. Бакройд потягивал виски и смотрел на посетителей клуба, как праздный покупатель, рассматривающий витрины магазинов.

Все в этой жизни напоминало Бакройду ритуал. Священник взял облатку и положил ее на высунутый язык Бакройда. «Тело Господне», – произнес он заговорческим шепотом, после чего Бакройд вернулся к своей скамье, встал на колени, потом поднялся и сел, наблюдая, как паства покидает храм. В церкви воцарилась тишина. На неподвижном лице Девы застыло выражение бесконечного сострадания.

«Да благословенны будут кроткие и смиренные, – подумал Бакройд, – ибо они унаследуют то, что останется на земле».

Он знаком попросил повторить заказ и встретился глазами с человеком, который наблюдал за ним последние пятнадцать минут. Они улыбнулись друг другу, и Бакройд заказал ему выпить, после чего несколько секунд смотрел на танцующих. Когда он обернулся, человек поднял стакан, приветствуя его, и широко улыбнулся. Это служило прелюдией для дальнейшего, более тесного знакомства, сопровождаемого обычным, ничего не значащим разговором.

И здесь царили свои ритуалы.

В такси Бакройд молчал. Он чувствовал усталость, легкое опьянение и понимал все безрассудство своего поведения. Когда он вел нового знакомого от лифта к двери своей квартиры, его настроение улучшилось. Уже не в первый раз он совершал подобную глупость. Случайные знакомые не могли помочь ему справиться с одиночеством, но никогда не заставляли сожалеть о содеянном. Они служили ему слабым утешением, были мимолетным удовольствием, которое он позволял себе за неимением лучшего.

– Питер, – сказал Бакройд и положил руку на плечо мужчины. – Что будете пить?

Питер прекрасно сознавал, что он хорош собой. Его белокурые волосы, уложенные мастером дорогого салона, нависали, как и было положено, надо лбом. У него были широкое открытое лицо и гладкая, как у ребенка, кожа. Его очаровательная улыбка была лишена, однако, приторного кокетства.

– Водку, – ответил он. – Думаю, водка будет в самый раз. Водку со льдом и больше ничего, – подчеркнул он осторожно, словно обеспокоенный тем, что Бакройд мог превратно истолковать его слова.

– Просто водку. – Бакройд улыбнулся. – Не хотите мешать?

– Именно так, – подтвердил он нежно, почти жеманно. Пока шел к столику с напитками, Бакройд испытал неожиданный приступ раздражения, который тут же прошел. В такие минуты он ни с кем не желал делиться своими чувствами и переживаниями. Он только брал, ничего не давая взамен. Женоподобие Питера могло бы иметь значение только в том случае, если бы он хотел считаться с реальностью его существования, но для него этот молодой человек был всего лишь вымыслом, выдумкой.

Бакройд бросил в стакан лед и открыл бутылку водки. Он не удивился, когда Питер положил ему руку на плечо: первые движения незнакомых партнеров напоминали причудливые жесты паваны, и Бакройд давно привык к этому.

Он услышал, как губы Питера по-детски прошептали его имя: «Джордж», после чего его рука зажала ему рот, повернув голову набок и чуть-чуть вверх. Бакройд ничего не заподозрил. Его ослепил яркий свет лампы, потом пронзила боль, он увидел, как блестящий предмет полоснул по горлу, и его охватили паника и дрожь.