И чтобы подкрепить его ощущение, моряк расхохотался в ответ.

– В бурю мы не сумеем этого сделать. Мы погибнем даже в самой большой гавани Англии, если попытаемся войти в нее под всеми парусами. Без парусов нам нечем править, понимаешь? Так что пытаться укрыться – значит погибнуть. Нет, единственный способ – бежать от бури и надеяться на то, что она утихнет.

– A если нет? – задал Эдуард новый вопрос.

– На севере, за Шетландскими островами, становится слишком холодно, там даже канаты замерзают, если нас туда вынесет. Впрочем, если шторм не выдохнется, раньше полопаются доски. Они не в состоянии столь долго выносить такие удары, и значит, мы потонем раньше, чем замерзнем, так что об этом можно не беспокоиться.

К удивлению короля, матрос хлопнул его по плечу и отправился со своим канатом куда-то дальше, во тьму. С невероятной осторожностью Эдуард добрался до мачты, к которой был привязан его брат. Голова Ричарда свалилась на грудь, а волосы влажными прядями свисали на лицо, довершая горестную картину.

– Ты еще жив? – поинтересовался монарх, толкнув герцога Глостера в бок. Один лишь стон был ему ответом, и старший брат снисходительно усмехнулся: – Мы только что видели свет на берегу, на западе, Ричард. Ты меня слышишь? В такую ночь не может быть никаких костров. Ветер и ливень затушат любую поленницу. A в этой округе на сотню миль найдется только один маяк – в Гримсби, в устье Хамбера. Наверное, мы только что миновали Рейвенспёр, Ричард. Бог хочет, чтобы наш флот перенес шторм и вернулся к этому городу. Как по-твоему?

Глостер не спал, но ему было настолько плохо, что он пребывал в каком-то забвении, отключившись от мира, словно человек, получивший сильный удар по голове. Великим усилием воли Ричард поднял голову, увидел брата и послал его в дальнюю даль, отчего Эдуард только расхохотался.

Шторм прекратился ночью, незадолго перед рассветом, хотя капитан не стал ничего предпринимать до утра. «Марка Антония» действительно отнесло на север, однако главная мачта была цела, и уровень воды в трюме также не представлял опасности, хотя и превысил все имевшиеся на досках отметки. Сам капитан сошел вниз, чтобы лично убедиться в этом. Эдуард сопутствовал ему и смог понять по его лицу, что хорошего в их положении мало.

Волнение еще не улеглось, ветер сдувал белые гребешки с волн, превращая их в пену. Тем не менее они смогли поставить парус и пойти против ветра к тому кусочку земли, который превратил Гримсби в один из самых укрытых от непогоды рыбацких портов мира.

Экипаж деловито развернул корабль и, направив его в обратную сторону вдоль берега, занялся осмотром каждого шва и стыка, починкой всего, что было повреждено или оторвано штормом. Поручни пришлось ставить заново, и корабельный плотник вместе с помощником теперь скрипели пилами. Мокрые опилки и домашний шум странным образом успокаивали нервы.

К полудню лицо Ричарда Глостера утратило часть приобретенного за ночь сине-зеленого цвета, и его можно было без опасения оставить на корме. Моряки ухмылялись, услышав издаваемые им стоны, однако сам он не находил в своем положении ничего смешного. Ричард не видел, как на мачте подняли сигналы флоту, хотя капитан с великой осторожностью наблюдал за приближением первых двух кораблей, готовый немедленно поднять паруса и пуститься наутек в том случае, если он привлек к себе внимание не тех людей. По морю этому плавали и такие корабли, которые без капли сомнений разделались бы с потрепанным штормом судном; и было весьма вероятно, что поутру они вышли в море, предвкушая возможную добычу.

Тем не менее флот собрался снова – корабли пришли в основном с севера и востока, куда их отнесло ветром. Эдуард самолично залез на самый верх мачты, чтобы пересчитать их, и открывшийся вид навсегда врезался в его память. Тридцать два судна собрались вокруг «Марка Антония».