Пока Уорик, брызгая мелкими капельками слюны на собеседника, изливал свое раздражение, Эксетер несколько побледнел.

– Я знаю это, потому что стоял на другой стороне, – проговорил он негромко. – Знаю, потому что в тот день вы с Йорком убили множество моих друзей и последователей. И мои утраты были ничуть не легче ваших. Знаю это еще и потому, что тот человек, за которым вы следовали в тот день, лишил меня моих поместий, домов, крестьян и слуг. И я знаю, что сейчас Йорк стоит у наших стен с войском, в два раза меньшим нашего… И тем не менее он бросает вызов, в то время как вы отсиживаетесь за стенами. Скажу честно: мне это не нравится.

– Ступайте к своим людям и ждите моего приказа, – еще раз проговорил Уорик.

Генри Холланд пристально посмотрел на него и прикусил губу, не зная, что делать. Ричард ожидал, понимая, что последним аргументом для него в этом споре может стать собственный меч. И пожалуй, он даже обрадовался этой перспективе. Однако в итоге Эксетер насмешливо фыркнул и, не говоря лишнего слова, повернулся к лестнице.

Уорик медленно вздохнул. Услышав топот ног спускавшегося герцога, он вновь повернулся к войску Плантагенетов – Эдуарда, Ричарда и Джорджа Йорков. И вновь ощутил боль. Чтобы победить, он должен был погубить троих мальчишек, из которых сделал мужчин. Граф понимал, что теперь они будут держаться друг за друга – так, как держался он сам за своих братьев. Уорик покачал головой. Ему было уже сорок два года, и шестнадцать из них он отдал войне. Он грешил и терял друзей. Он утратил собственного отца. Он видел отвагу перед лицом смерти, знал горечь изгнания и убийства и радость великой победы. И все это оставило на нем такой отпечаток, которого нельзя было смыть или стереть. Собственных сыновей у него не было, и под дуновением весеннего ветерка он зашелся лающим смехом, впрочем, более похожим на сдерживаемые рыдания.

Ему приготовили широкую и прямую дорогу, и выставленная по ее сторонам стража присматривала за тем, чтобы тростник не растащили по дюжине таверн. Лондонский люд искренне любил делать приобретения подобным образом, так что следить за всей дорогой приходилось уже после рассвета. Проложенная для короля тропа тянулась вдоль Кэннон-стрит к собору Святого Павла мимо Лондонского камня, по которому мятежник Джек Кэд старательно лупил сталью много лет назад. Генриху надлежало пройти по центру города чуть меньше мили, напомнил себе Брюер. Прогулка не займет много времени даже на посильной королю черепашьей скорости.

Где-то далеко впереди барабанщики рассыпали свою дробь, задавая маршевый ритм, куда более неторопливый, чем положено на поле боя. Запели трубы, и Дерри напомнил себе, что голос их предназначен не только для того, чтобы разжигать пыл в душе готовящихся броситься в атаку, но и для того, чтобы заглушать вопли раненых и панические вопли собирающихся удариться в бегство.

В конце проложенного маршрута архиепископ Невилл поставил карету, готовую забрать короля в том случае, если тот упадет от усталости. Князь Церкви проигнорировал настоящий поток возражений, лившийся из уст Дерри, полностью полагаясь на высказанное королем Генрихом желание. Брюер же не испытывал уверенности в том, что монарх действительно понял, чего от него хотят. Впрочем, как знать… Король получил задание, ему сказали, что он может кое-что сделать, чтобы спасти собственный трон. Генрих ухватился за эту простую идею, и его не удалось переубедить.

Шагавший позади короля Дерри Брюер поглядывал на два ряда лондонцев, собравшихся на рассвете, чтобы посмотреть на проходящего мимо короля, и подумал о том, многие ли из них помнят, как Генрих проходил здесь, будучи пленником Йорков.