– Сензи исчез.

Охотник порывисто вздохнул. Ему это понравилось не больше, чем им, хотя причина могла быть иной.

– Погиб?

Дэмьен почувствовал во рту горечь. Опять ощущение беспомощности, с чем он боролся все время после полудня. Бессилие неведения. Стыд вынужденного бездействия.

– Исчез. Где‑то после полудня. Он был в лагере, как и я, спал… А когда я проснулся, его не было. – Он с усилием поднял голову. – Понятия не имею, почему и куда он ушел.

– Вы искали его с помощью Фэа?

Лицо Дэмьена потемнело от раздражения.

– Естественно! И нашли след, который ведет до опушки леса. А там обрывается. Как отрезало. Как будто…

– Кто‑то стер его, – договорил Охотник.

Дэмьен почувствовал, как что‑то шевельнулось внутри – не то страх, не то злость.

– Возможно.

– А сами вы искали его? Телесно?

Ответила Сиани:

– Насколько осмелились.

Услышав дрожь в ее голосе, Дэмьен поймал ее руку и сжал. Ладонь женщины была почти так же холодна, как и его собственная. Он объяснил:

– Это значило разделить отряд, так что кто‑то из нас должен был остаться один. Или покинуть лагерь без охраны. Мы не решились…

– Хорошо, – коротко одобрил Охотник. – Если кто‑то подстерег мистера Риса специально с целью разделить вас и тем самым ослабить, вы бы сваляли дурака, сыграв ему на руку. – Он взглянул на животных, навьюченных, взнузданных, готовых в путь, и на стоянку, уже очищенную от всех признаков пребывания людей. – И вы нашли…

– Ничего, – буркнула Сиани. И опустила голову. – Ни следа, кроме того, что вел к краю лагеря. Ни следа.

– Вряд ли мы могли обыскивать лес наугад, – вставил Дэмьен.

– Вы сделали именно то, что могли, и – что более важно – вы сумели не сделать того, что могло привести вас к гибели. – Серебряные глаза задержались на Дэмьене, казалось, просверливая его насквозь. – Не следует винить себя.

– Это мое дело, – отрезал священник. – И если я желаю чувствовать себя мерзко, потому что мой друг оказался в опасности – а возможно, и погиб, – пока я сидел здесь и бил баклуши, дожидаясь ночи… Не лезь, ладно? Это дело людей.

Ветер поменял направление, дохнув на них холодом с востока. Таррант моргнул несколько раз, как будто что‑то в холодном воздухе резало ему глаза.

– Как хочешь, – спокойно отозвался он. – Что до следа или его отсутствия… – Он повернулся к ракханке. – Ты искала с ними?

Ее губы слегка раздвинулись, показав острые клыки.

– Я убирала лагерь.

– Она раньше никогда не выслеживала в лесу, – заметил Дэмьен. – Я спрашивал. Она там не разберется в следах…

– Может, и нет. Но есть чувства, которые атрофировались у людей, но могут еще сохраниться у ракхов. И если наш враг еще не знает, что один из нас – не человек, он может не учитывать этого.

– Ты имеешь в виду, что для нее след может еще быть видным?

– Именно так. Его попытки затемнить…

Таррант вдруг закашлялся и бессознательно поднес руку ко рту – заглушить звук. Это было так нехарактерно для него, что никто ничего не сказал, просто смотрели, как он вдохнул опять, с трудом, как будто пытался втянуть воздух. И опять закашлялся. Когда наконец показалось, что приступ прошел, он отнял руку ото рта и попытался что‑то сказать. Потом взглянул вниз, на свою руку, и слова замерли на его губах. Вся краска сбежала с его лица, оставив выцветший пергамент, кожу трупа.